Теперь она понимала.
Не надо выживать ради жизни. Надо выживать — чтобы уничтожить.
Когда очередной удар обрушился на её спину, она не вскрикнула. Только усмехнулась — едва заметно, сквозь разбитые губы.
— Что, нравится? — рявкнул похититель, хватая её за волосы. — Думаешь, это смешно?
Она не ответила. В её глазах больше не было страха. Только лёд. И в этом льду тлел огонь — не тепла, а чистого, необузданного гнева.
«Я не сломалась, — думала она. — Я стала другой».
И в этот момент она осознала: если выберется отсюда, то уже не будет прежней.
В ней больше нет места слабости.
Только ярость.
Только месть.
В последующий четвертый... или пятый... или шестой день
Каждый «сеанс» проходил в новом месте. Её волокли по холодным бетонным полам, иногда — по битому стеклу, оставляя на ступнях кровавые следы. В одной комнате стены были покрыты конденсатом, и влага стекала вниз, собираясь в мутные лужи. В другой — повсюду валялись ржавые инструменты, а в углу стоял стол с пятнами, которые она боялась опознать. Третья пахла химикатами — едкий запах разъедал ноздри, вызывая приступы кашля.
Её перемещали как вещь: грубо дёргали за руки, толкали в спину, иногда били прикладом по ногам, если она замедлялась. В переходах между комнатами она видела другие двери — такие же серые, безликие. За некоторыми слышались звуки: скрип металла, приглушённые голоса, иногда — стоны. Она не знала, кто там, и не хотела знать.
Спала она в камере — крошечной, сырой, с решёткой вместо двери. Пол был бетонным, единственным «ложем» служил тонкий, затёртый до дыр матрас, пропитанный потом и кровью. Окно (если это можно было так назвать) находилось под потолком — узкая щель, через которую пробивался бледный свет, когда на улице было утро. Но чаще там царил полумрак, разбавленный тусклым светом лампочки за решёткой.
По ночам (или в те промежутки, которые она считала ночами) холод пробирал до костей. Она сворачивалась на матрасе, прижимая колени к груди, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Иногда ей удавалось задремать — но сны были хуже реальности: обрывки воспоминаний смешивались с кошмарами, и она просыпалась от собственного хрипа, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.
Решётка стала её границей. Через неё она видела мелькающие тени, слышала шаги, голоса. Иногда кто‑то останавливался напротив, разглядывал её, как экспонат в зоопарке, но не говорил ни слова. Эти молчаливые наблюдения были едва ли не хуже пыток — они лишали её даже иллюзии уединения.
Она знала: каждая комната, в которую её приводили, была частью системы. Системы, созданной для того, чтобы ломать. Чтобы стереть личность, оставив только боль и страх. Но в этой решётке, в этих стенах, в этом бесконечном перемещении она нашла странное утешение: они не могли добраться до того, что оставалось внутри неё.
Сумерки в щели под дверью сменились глухой тьмой. Эвелин не знала, сколько времени прошло с последнего «сеанса» — часы слились в бесконечный поток боли.
— Проснулась? — хрипло спросил тот, что с ведром. — Хорошо. У нас новый эксперимент.
Первый удар током пронзил позвоночник, как раскалённая проволока. Она выгнулась, зубы сжались так, что на губах выступила кровь. Но звука не издала. Только ресницы дрогнули.
— Молчишь? — он наклонился ближе, вдыхая запах озона и жжёной кожи. — Знаешь, что самое интересное? Ты уже проиграла. Просто ещё не поняла этого.
Они чередовали методы: холод — жар, ток — удушение, удары — лекарства, возвращающие к сознанию. Каждый раз, когда тьма начинала затягивать её, они вырывали обратно — грубо, безжалостно.
В перерывах между пытками она цеплялась за образ Данте. Не за его лицо, нет. За его походку — твёрдую, уверенную. За то, как он говорил: «Слабые умирают. Сильные — пережёвывают их кости и идут дальше».
«Я не слабая», — шептала она про себя.
Но тело предавало. Мышцы сводило судорогой. Кожа покрылась рубцами, корками запёкшейся крови. Дыхание стало хриплым, прерывистым.
На рассвете (она догадалась по бледному свету в щели) они принесли новое «устройство» — металлический обруч с шипами.
— Это, милая, чтобы ты лучше концентрировалась, — усмехнулся один, затягивая обруч на её голове. Шипы впились в кожу, вызывая тонкие струйки крови.
Вопросы лились рекой: Где документы? Кто еще в деле? Что ты узнала о Костюке?
День сеьтмой.. или восьмой