Она очнулась от монотонного, вкрадчивого голоса — он проникал в сознание, как ядовитый газ, заполняя каждую щель.
— Ну что, Эвелин, — протянул он, медленно вышагивая вокруг неё, — до сих пор веришь, что ты — героиня? Что твоя стойкость что‑то значит в этом мире?
Он остановился перед ней, наклонился так низко, что она ощутила запах его дыхания — гнилостный, с привкусом кофе и табака.
— Посмотри на себя. Ты уже не человек. Ты — мешок переломанных костей и рваной кожи. Даже если мы отпустим тебя завтра, даже если ты выживешь… кто примет тебя такой? Мужчине нужны красивые игрушки, а ты теперь — уродливая сломанная кукла.
Слова били точнее кулаков. Она попыталась отвести взгляд, но он схватил её за подбородок, заставил смотреть в глаза.
— Твои друзья? — продолжил он с холодной усмешкой. — Они уже обсуждают, как поделить твои крохи. Мужчины? Они всегда видели в тебе инструмент. Ты думала, кто-нибудь придёт спасать тебя? Нет. Они уже нашёл замену. Моложе. Красивее. Сильнее.
Её пальцы судорожно сжались в кулаки, но сил сопротивляться не было. Только ресницы дрогнули, выдавая внутреннюю бурю.
— Знаешь, что самое забавное? — он выпрямился, скрестив руки на груди. — Ты даже не представляешь, насколько ты одинока. Твоя мать? Она давно смирилась, что ты пропащая. Твой отец? Он никогда тебя не любил — ты же сама знаешь. Все, кого ты считала близкими, уже мысленно похоронили тебя.
Время перестало существовать. Мысли начали растворяться в пустоте. Голод и жажда стали её новыми мучителями — медленными, методичными, безжалостными.
В какой‑то момент она услышала шёпот — или это был бред?
— Ты никому не нужна…
Они вернулись. На этот раз без инструментов, без лекарств — только слова. И они были острее ножей.
— Знаешь, что мы сделали с теми, кто был до тебя? — спросил один, присаживаясь напротив. — Они тоже держались. Говорили, что не сдадутся. А потом… потом они умоляли нас прекратить. Умоляли убить их. Потому что боль — это ещё не самое страшное. Страшнее — осознание, что ты один.
День девятый...десятый...или одиннадцатый
Темнота. Тишина. Лишь собственное дыхание — рваное, поверхностное — напоминало ей, что она ещё жива.
Эвелин лежала на холодном бетонном полу, свернувшись калачиком. Тело больше не принадлежало ей: оно стало чужой, измученной оболочкой, в которой едва теплилась искра сознания. Боль давно перестала быть чем‑то отдельным — она стала её сутью, её воздухом, её миром.
Но хуже физической муки было то, что творилось внутри.
Пустота.
Бездонная, леденящая пустота, которая поглотила все чувства, кроме одного — тупой, ноющей тоски. Тоски по чему‑то, чего она, возможно, никогда не имела.
Данте…«Если бы он был здесь… Если бы он держал меня сейчас…»
Но сейчас она не чувствовала силы. Только усталость. Только пустоту.
«Он ищет меня? Или уже решил, что я — потерянный ресурс?»
Мысли крутились в голове. Может, он действительно нашёл ей замену? Может, уже забыл её имя? Может, даже не знает, где она?
Она прижала ладони к лицу, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон. Но звука не вышло. Только безмолвная мольба:
«Пожалуйста… хоть кто‑нибудь… найдите меня…»
День двенадцатый... тринадцатый... четырнадцатый... подсчет потерял свой смысл
Внутри неё не осталось ни гнева, ни ярости — только холодная, вязкая пустота. Она больше не представляла Данте. Не думала о мести. Не цеплялась за воспоминания.
Просто ждала.
Чего? Смерти? Освобождения? Она уже не знала.
Горло пересохло так, что каждый вдох обжигал, словно наждаком. В комнате стоял затхлый запах — смесь крови, пота и сырости. Где‑то за стеной монотонно капала вода: кап… кап… кап… — будто часы, отсчитывающие её последние мгновения.
Эвелин медленно повернула голову. Взгляд упал на руки — иссечённые, покрытые корками запёкшейся крови и свежими порезами. Она всматривалась в свои шрамы, словно пытаясь прочесть в них историю. Каждый рубец — след удара, каждый синяк — отпечаток чужого гнева.
«Это теперь моё тело», — подумала она. — «Не моё. Чужое. Искалеченное».
Пальцы дрогнули, коснулись одного из шрамов на предплечье. Боль пришла не сразу — запоздало, тягуче, как вязкий сироп. Но она не отдёрнула руку. Наоборот — надавила сильнее, будто проверяя: «Я ещё чувствую. Значит, я ещё здесь».Она лежала, свернувшись на холодном полу, и думала о своих шрамах. О том, как они меняют её. Не только снаружи — внутри тоже. Каждый рубец оставлял след в памяти, каждый порез вырезал новое слово в её сознании: «Ты не нужна. Ты не важна. Ты — ничто».
Утром они принесли письмо.