Внутри — сначала вакуум. Абсолютная пустота, высасывающая воздух из лёгких. А потом — волна. Медленная, тяжёлая, как расплавленная лава. Она поднималась из глубин, заполняя грудь, горло, голову.
В сознании зазвучал голос — холодный, безжалостный:
«Ты опоздал. Ты всегда опаздываешь. Она кричала, а ты был далеко. Ты не спас её. Ты не сможешь спасти её».
— Что ты здесь делаешь? — голос Данте прозвучал ровно, почти буднично. Но внутри что‑то схлопнулось с хрустом капкана, впивающегося в плоть.
Кит поднял голову. В полумраке его лицо казалось почти прозрачным — как отпечаток человека, истончившегося от страха и бессонницы. Глаза — красные, воспалённые, с тёмными кругами, будто он не спал уже несколько суток. Он не ответил сразу. Только сжал что‑то в руках крепче — так, что пальцы побелели, а костяшки хрустнули от напряжения.
— Я… — он запнулся, голос дрогнул, словно треснул под тяжестью невысказанных слов. — Я не знал, что делать.
Данте шагнул вперёд. Каждый шаг отдавался в тишине как удар молота по наковальне — чёткий, неумолимый. Он опустился на корточки рядом с Китом, протянул руку. В пальцах того был клочок ткани — серый, с едва заметным узором.
Данте взял шарф. Медленно прижал к лицу.
Запах — её запах. Слабый, почти растворившийся в воздухе, но всё ещё узнаваемый. Ноты жасмина и дождя, которые всегда сопровождали Эвелин. Теперь — пропитанные железом и страхом.
Он закрыл глаза. На секунду — только на секунду позволил себе утонуть в воспоминаниях, а потом — снова запах крови. Реальность, острая, как лезвие.
Данте открыл глаза. В них не было слёз — только лёд. Но под этим льдом клокотала ярость, густая и тяжёлая, как смола. Он сжал шарф в кулаке, чувствуя, как ткань хрустит под пальцами. Как хрустели бы кости тех, кто это сделал.
— Она не могла просто исчезнуть, — произнёс он тихо, почти шёпотом. Но в этом шёпоте звенела сталь. — Кто‑то её забрал. И я найду их.
Глаза Данте налились кровью — не метафорически, а буквально: тонкие сосуды лопнули от напряжения, превратив взгляд в два багровых озера кипящей ярости. Пальцы дрожали, но не от слабости — от чудовищного напора внутренней бури, от ярости, что бурлила внутри, как расплавленный металл в горниле ада.
Они забрали её.
Эта мысль билась в черепе, как молот по наковальне. Использовали как уязвимость. Наверняка пытают. А он… он даже не знает, куда её увезли. Беспомощность жгла изнутри хуже кислоты.
— Ты уверен, что это её? — спросил он. Голос звучал тихо, но в нём звенела такая холодная сталь, что казалось, будто он разрезает саму тишину на ровные ломти.
— Да. Она носила его последние три недели. Я видел, — прошептал Кит. Его взгляд снова упал на шарф, словно тот мог заговорить и выдать все тайны.
— Не знаю точно… Но Авви достала запись, — продолжил Кит, с трудом подбирая слова. — В промзоне видели людей из «Чёрной реки». Они вьезжали туда на черном внедорожнике. Им нужно то, что она нарыла на него.
— Она не отдала бы, — отрезал Данте. В его голосе не было вопроса — только непреклонная уверенность.
— Они знают. Поэтому… — Кит замолчал, не решаясь произнести вслух то, что уже читалось в его глазах.
Данте понял без слов.
Поэтому они не спешат её убивать.
Он медленно опустился на пол напротив Кита. Холод пробирал до костей, но Данте не чувствовал его — только ледяную ярость, пульсирующую в венах, как концентрированный яд. Она растекалась по телу, вытесняя все остальные ощущения, превращая его в орудие возмездия.
Комната кричала о насилии. О вторжении в их хрупкий мир.
Перевёрнутый диван, словно поверженное животное. Осколки стекла, рассыпанные по полу, как слёзы из острых граней. Тёмные пятна на стенах — молчаливые свидетели борьбы. Каждый предмет говорил: «Здесь была битва. Здесь её забрали».
Данте сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось внутри.
Шарф Эвелин лежал у него на коленях — безжизненный клочок ткани, пропитанный её запахом и чужим страхом. Он сжал его в кулаке, будто пытаясь удержать ускользающую нить, связывающую его с ней.
— Сколько у них людей? — голос Данте звучал тихо, почти безэмоционально, но в этой тишине таилась буря.
Кит поднял глаза — в них читалась вина, страх и бессилие.
— Не меньше десяти. Может, больше. Бункер под старым химзаводом. Вход через вентиляционную шахту или с восточной стороны, но там камеры.
— Камеры отключим, — отрезал Данте. Его взгляд скользнул по комнате, фиксируя каждую деталь, каждую зацепку. Мозг работал как машина: просчитывал маршруты, варианты, риски.
— Данте… — Кит наклонился вперёд, его голос дрожал. — Это не просто похищение. Они хотят сломать её. Чтобы она сама всё отдала.