Данте сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль — ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Образ Эвелин, её смех, её взгляд — всё это вспыхнуло перед глазами, а затем растворилось в картине её мучений. Он представил её в темноте, окружённую врагами, и что‑то внутри него хрустнуло.
— Если они её тронут… — его голос звучал как лезвие, готовое разрезать тишину.
— Они тронули, — прошептал Кит, опустив голову. —… они уже начали.
Тишина.
Потом — звук, похожий на рык. Нечеловеческий, животный. Данте поднялся. Его лицо теперь было маской — без эмоций, без сомнений. Только цель. В глазах — лёд, за которым пылал адский огонь.
Он сделал шаг к окну, посмотрел на город. Огни мерцали вдалеке, но для него они превратились в точки прицела. Каждый дом, каждая улица — потенциальное убежище для тех, кто посмел тронуть его собственность.
— Значит, у нас два пути, — сказал он, голос звучал ровно, но в каждом слове таилась угроза. — Найти её до того, как они закончат. Или найти их после.
— И что потом? — спросил Кит, его голос прозвучал жалко, почти обречённо.
— Потом я сотру их в пыль, — ответил Данте. В его голосе не было ни гнева, ни ярости — только холодная, расчётливая решимость и безумная, неестественная ухмылка, будто он уже в голове представлял, как медленно пытает их, разрывает кожу, ломает кости, дает истечь кровью. — Я разберу их на части. Медленно. Методично. Они будут молить о смерти, но я не дам им и этого.
Он повернулся к Киту, и в его взгляде читалось нечто первобытное, древнее, как сама тьма.
— Ты знаешь, что самое страшное в агонии? — продолжил он, голос опустился до шёпота. — Не боль. Не страх. А осознание, что ты проиграл. Что ты — ничто. Я заставлю их почувствовать это. Каждое мгновение. Каждый вдох. Они поймут, что значит переходить мне дорогу.
Кит сглотнул, не в силах оторвать взгляд от Данте. Перед ним стоял не человек — воплощение возмездия.
— Я не остановлюсь, пока последний из них не будет мёртв, — продолжил Данте, его пальцы снова сжались вокруг шарфа. — А если она… если они её… — он запнулся, но тут же взял себя в руки. — Тогда я превращу их смерть в ритуал. В память о ней.
В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Время больше не имело значения. Теперь был только он, его цель и бесконечная, всепоглощающая ярость.
Данте провёл рукой по лицу, словно стирая последние следы человечности.
— Где именно бункер? — переспросил он, голос снова стал холодным, как сталь.
— Под старым химзаводом, — повторил Кит, с трудом сдерживая дрожь. — Восточная сторона, вход через вентиляцию. Но там…
— Там будут камеры, — перебил Данте. — И охрана. И ловушки. Но это неважно.
Он достал телефон, набрал номер. На экране высветилось имя: «Авви».
— Готовься, — сказал он в трубку. — У нас работа.
Он провёл рукой по лицу, словно стирая последние следы человечности. Когда опустил ладонь, перед Китом уже стоял не друг, не союзник — а машина для убийства.
— Я найду её, — произнёс он тихо, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в самом яростном крике. — А потом… потом я сотру их в пыль. По одному. Медленно. Чтобы каждый из них понял: трогать то, что принадлежит мне, — самое большое безумие в их жизни.
Тишина накрыла комнату. Только биение двух сердец — одно в панике, другое в холодной ярости — нарушало мёртвую тишину.
Глава 6.3
Пятые сутки без сна. Пятые сутки в агонии неопределённости. Данте сидел в заброшенном гараже — в их очередном временном штабе, так как из-за хвоста, их последователей и от всех, кто пытался их убить приходилось перемещаться, квартира Данте уже не была такой... безопасной, в свете последних событий — и смотрел на разложенные перед ним карты промзоны. Линии, стрелки, пометки красным, всё это напоминало схему грядущего апокалипсиса, который он собирался устроить лично.
В углу Кит, сгорбившийся, словно под грузом невидимой плиты. Его пальцы бесцельно перебирают обрывки карт, постоянно что-то намечая в них черной ручкой, глаза пустые, потухшие. Он больше не спрашивает. Не предлагает. Только ждёт — как ждут приговора.
Авви не спала вовсе. Её пальцы летали по клавиатуре, экраны мерцали, выхватывая из темноты резкие блики. Она просеивала потоки данных, цеплялась за обрывки информации, как утопающий за соломинку. Но каждый раз — тупик.
— Ничего, — прошептала она, откинув прядь волос со лба. — Опять ничего. Они пробовали всё. И каждый шаг вёл в тупик.
Данте даже не поднял глаз. Его руки лежали на столе — кулаки сжаты так, что вены вздулись, как канаты. Он чувствовал, как ярость, медленно копившаяся внутри, начинает просачиваться сквозь трещины в самоконтроле.
Эвелин где‑то там. В темноте. В холоде. В руках тех, кто не знает пощады.
Несколько дней спустя..
Данте ступал по мостовой, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в переулках, где даже крысы боялись селиться. Он приходил туда, куда другие бежали прочь, в заброшенные скотобойни с заржавевшими крюками, в подпольные морги с холодильными камерами, где тела ждали не погребения, а раздела. Здесь торговали смертью не как товаром — как искусством.