— Давай в субботу! — её голос мгновенно оживляется. — Как раз нечем будет заняться.
Что‑то звякает на заднем плане, возможно, она роняет ложку или ключи. Я представляю её на кухне: взъерошенная, в старом свитере, с чашкой кофе в руке. Такой контраст с тем, какой она предстаёт перед клиентами — хладнокровной, расчётливой, неуязвимой.
— Отлично, — киваю я, хотя она не видит. — В субботу так в субботу.
Я отключаюсь, откладываю телефон. Солнце уже заливает комнату целиком. Тени отступают, оставляя лишь чёткие контуры реальности. Пора собираться
Между нами всегда существовала особая лёгкость, та редкая, драгоценная способность говорить обо всём без прикрас, о мимолетных радостях и горьких разочарованиях, о глупой ерунде и вещах, что разрывают душу. С такими друзьями, как Авви, даже самый мрачный день становится чуть светлее. Её смех, её бесцеремонная прямота, её умение видеть абсурд в самых безнадёжных ситуациях, словно невидимый канат, за который можно ухватиться, когда кажется, что падаешь в пропасть.
С ней даже молчание не тяготит, оно уютное, наполненное невысказанным пониманием. И в этом, пожалуй, и кроется секрет настоящей дружбы, не в громких клятвах и пафосных заверениях, а в той тихой уверенности, что рядом есть человек, который примет тебя любой — с твоими страхами, глупостями и неудачами.
— Договорились. Во сколько Мелани обычно появляется в «Флориде»? — спрашиваю, приподнимая бровь. В голове щёлкает тревожный звоночек, я совершенно забыла, что у каждой «жертвы» своё, особенное понимание времени.
— Дай подумать… Я вроде спрашивала его. А, точно! — в голосе Авви слышится лёгкое торжество от того, что она всё‑таки вспомнила. — В девять вечера она там появляется и только к утру возвращается домой. Именно поэтому он и попросил проследить за ней, сделать пару снимков, чтобы подтвердить её вечерние похождения.
Я киваю, хотя Авви этого не видит. В голове мгновенно начинает выстраиваться план: точки наблюдения, возможные маршруты, тайминг. Мышцы невольно напрягаются, будто перед забегом.
— Я поняла. Всё будет сделано. Долю, как обычно, переведу тебе. До субботы, дорогая.
— Ой, могла бы чаще звонить мне не только по работе, — фыркает Авви с привычной ноткой укоризны. Она знает, я не отвечу.
Моя социальная батарейка действительно не настолько велика, чтобы часто быть в её компании. Не то чтобы я не ценила нашу дружбу — просто энергия уходит на другое.
Лениво приподнимаюсь с дивана, провожу рукой по каштановым волосам, взбиваю пряди, придавая им хоть какое‑то подобие порядка. Подхожу к зеркалу. Взгляд цепляется за отражение: усталые глаза, бледные скулы, напряжённая линия губ. Пытаюсь улыбнуться. Получается криво, неестественно.
Зеркало молчит. Оно никогда не лжёт.
— Чем ты занимаешься, Эвелин? Тянешь дерьмо наружу? Ради чего? — шепчу в пустоту, и собственный голос звучит чуждо, будто доносится из‑за толстой стеклянной стены.
В груди разрастается вязкая скука, не просто тоска, а что‑то более зловещее, похожее на медленно сжимающуюся петлю. Я знаю, ответа не будет. Только эхо моих мыслей, только тени, шевелящиеся в углах сознания, словно незваные гости, которых я не в силах прогнать.
Резким движением смахиваю наваждение и ныряю в утренние ритуалы — в эту хрупкую иллюзию порядка. Волосы струятся по плечам, как тёмный водопад, но даже их блеск не может скрыть усталости в глазах. Зеркало бесстрастно фиксирует каждое движение, лёгкий слой туши, чтобы ресницы заиграли на солнце, не сильно яркий блеск на пухлых губах. Достаточно, чтобы подчеркнуть черты.
Я не считаю себя уродиной. Худощавое телосложение, хорошая задница, упругая грудь, вполне достаточно, чтобы выглядеть «подобающе» для той роли, которую играю. Но в отражении вижу не себя, а маску — идеально выверенную, отточенную до мелочей.
Сегодня будет жарко. Я чувствую это нутром — не как предвкушение, а как предчувствие. Как будто воздух сгустился, пропитался электричеством, и вот‑вот грянет гроза. Что‑то надвигается. Что‑то неизбежное.
Время уже близилось к полудню. Пора собираться, но сначала — проверить, как мама.
Я бесшумно спустилась по лестнице. Ещё на подходе к кухне уловила сладкий, почти забытый аромат — блины. Как всегда, она стояла у плиты, сосредоточенная, с чуть нахмуренными бровями, будто готовилась не к завтраку, а к важному ритуалу.
— Привет, мам! — голос вырвался неожиданно звонким, почти детским. Сама не поняла, откуда эта радость. Может, оттого, что сегодня всё сложится? Может, именно сегодня я сорву куш?
— Доброе утро, — отозвалась она, не оборачиваясь. В её тоне сквозил привычный сарказм. — Ты, как обычно, встаёшь очень рано.