В этих логовах не было места жалости. В полутёмных подвалах с бетонными полами, испещрёнными временными камерами - клетками, проходили «подготовки к аукциону». Живые люди, обездвиженные, сломленные, лишенные на хоть какой-нибудь шанс для хорошей жизни, выставлялись словно скот. На их спинах клеймили номера раскалённым железом, чтобы не перепутать партии. Воздух пропитался смесью запаха формалина, мочи и железа — той самой, что остаётся после того, как лезвие входит в плоть, если «потенциальный кандидат не пригоден для аукциона».
После - зал бывшего оперного театра, где когда‑то звучали арии, теперь царил иной спектакль. Занавес из чёрного бархата с золотой вышивкой был задёрнут, скрывая сцену от любопытных глаз. Хрустальные люстры, затянутые паутиной и пылью, едва мерцали, бросая на пол призрачные блики — словно слёзы давно забытых богов.Здесь, среди обшарпанных лепных колонн и выцветших фресок, устраивали «аукционы». Но это не была торговля антиквариатом или драгоценностями, здесь продавали людей. Жертв выводили на сцену, как породистых скакунов на ипподроме. Их ставили на полированный паркет, отполированный до зеркального блеска, чтобы лучше было видно товар. На каждом лишь тонкая шёлковая накидка, небрежно наброшенная на плечи, чтобы подчеркнуть линии тела. На шее золотые ошейники с гравировкой номера лота. На запястьях браслеты из платины, не для красоты, а чтобы зафиксировать положение.
Их осматривали, словно породистых животных:
- проводили пальцами по мышцам, оценивая тонус;
- заглядывали в глаза, проверяя ясность взгляда;
- заставляли ходить по сцене, чтобы оценить осанку и грацию.
На подиуме, обитом красным бархатом, стояли весы из чеканного серебра. Каждого «лота» взвешивали с ритуальной точностью. Аукционист, в смокинге и белой перчатке, объявлял: «Лот № 17. Вес — 68,3 кг. Чистокровный. Идеальная генетика. Стартовая цена — 500 000 золотых»
Вокруг сцены, в креслах с резными спинками, восседали покупатели. Их пальцы, унизанные перстнями с чёрными бриллиантами, постукивали по подлокотникам. Они перешёптывались, оценивая «товар»: «Посмотрите на линию плеч.. безупречна», «Кожа гладкая, без шрамов. Идеально для коллекции», «А глаза… такие редко встречаются. 700 000, не меньше». На стенах, между позолоченными зеркалами, висели экраны, транслирующие крупным планом лица «лотов». Камеры следили за каждым их движением, фиксировали пульс, дыхание, реакцию на стресс. Данные выводились на планшеты покупателей: ЧСС=120 уд/мин, уровень кортизола=870 нмоль/л, коэффициент сопротивляемости=0,2. Если кто‑то из «лотов» пытался сопротивляться, его тут же усмиряли. Охранники в чёрных костюмах, с лицами, скрытыми за масками из полированного металла, подходили бесшумно. Один укол — и тело обмякало, а аукционист лишь вздыхал
В углу, за решёткой из кованого золота, стояли клетки с «браком» — теми, кто не прошёл отбор. Их кожа была испещрена шрамами, глаза были потухшими. Они ждали своей участи, либо на органы, либо в «экспериментальные программы». А в финале, когда последний лот уходил с молотка, зал наполнялся звоном бокалов с шампанским 1928 года. Покупатели улыбались, обсуждая сделки, словно только что приобрели шедевры искусства. Ведь для них это и было искусством — искусством владеть человеческими судьбами, взвешивая их на весах из серебра и золота.
Данте застыл в полумраке зала, где роскошь и ужас сплетались в противоестественный узор. Воздух, пропитанный сладкими благовониями и металлическим привкусом страха, обжигал горло. Кровь пульсировала в висках, отдаваясь глухим стуком в ушах, а перед глазами то и дело вспыхивали багровые круги, будто сама тьма пыталась ослепить его.
Он понимал всю чудовищную суть происходящего. Видел, как за позолоченными масками скрываются хищники, за изящными поклонами — жажда власти, за поднятыми бокалами шампанского — немые приговоры. Но сейчас это не имело значения. Ни сверкающие люстры, ни бархатные драпировки, ни показная утончённость этих ублюдков — ничто не могло заглушить единственную мысль: Эвелин здесь быть не должно, не сейчас, ни потом. Но проверить слухи было необходимостью.
Данте едва сдержал рвущийся наружу рык. Эвелин не могла оказаться здесь. Но что‑то внутри, то, что давно превратилось в оголённый нерв, требовало проверить. Убедиться. Его пальцы в перчатках непроизвольно сжались в кулаки. В воображении он уже рвал глотки, ломал кости, слушал предсмертные хрипы. Но он держал себя в узде. Пока.