Он скользил между рядами клеток, словно призрак возмездия. Решётки из кованого золота поблёскивали в тусклом свете, но за ними — лишь пустые взгляды и измождённые тела. Он вглядывался в каждое лицо, выискивая знакомые черты, и с каждым новым разочарованием внутри разрасталась ледяная ярость. Это была смесь ярости, отчаяния и успокоения. Если здесь не было... то где?
— Её здесь нет, — шептал он сквозь стиснутые зубы. — И не должно быть.
Он подходил к аукционерам — этим холёным стервятникам с безупречными улыбками и холодными глазами. Его голос, низкий и режущий, как заточенное лезвие, пробивался сквозь гул разговоров:
— Мне нужен лот № 47. Сейчас.
Один из них, с перстнем из чёрного оникса на пальце, лишь усмехнулся:
— Сэр, торги ещё не начались. Правила…
Данте не дал ему закончить. Его рука молниеносно схватила мужчину за галстук, притянув к себе. Он прошипел, почти касаясь губами его уха:
— Правила — это то, что я решаю здесь и сейчас. Либо ты говоришь, где она, либо я покажу тебе, что бывает с теми, кто стоит у меня на пути.
Глаза аукционера расширились от ужаса. Данте чувствовал, как тот дрожит в его хватке.
— Её… её нет в списке лотов, — выдавил мужчина, едва дыша. — Но есть один… частный заказ. В подвале.
Данте отпустил его, и аукционер рухнул на пол, хватая ртом воздух. В глазах Данте не было ни капли сочувствия. Только цель.
Он направился к лестнице, ведущей в подвал. Внизу царил иной мир — сырой, пропитанный запахом гнили и железа. Здесь не было и намёка на роскошь. Только голые стены, ржавые цепи и стоны, доносящиеся из‑за тяжёлых дверей.
Данте распахнул одну из них. В углу, скованная цепями, сидела девушка. Её лицо было в синяках, одежда разорвана. Но это была не Эвелин. Он резко захлопнул дверь, с трудом сдерживая рвущийся наружу рык ярости.
Время истекало. Каждая секунда была каплей крови, вытекающей из его собственных вен. Он знал: если хоть на миг опоздает, этот ад поглотит очередную жертву.
Но это не Эвелин. Пока не Эвелин.
Эта мысль на мгновение пронзила его, словно ледяной клинок. Он должен найти её раньше, чем этот кошмар дотянется до неё. Должен убедиться, что слух — лишь ложь, пущенная, чтобы заманить его в ловушку. Если понадобится, он превратит этот дворец роскоши в братскую могилу, лишь бы гарантировать, что Эвелин никогда не переступит его порог. С ледяным спокойствием, в котором тлела неугасаемая ярость, с тяжестью отчаяния в груди и острой, ноющей болью где‑то под рёбрами, Данте покинул театр.
Он входил в бары, где за дальними столиками сидели не люди, а хищники в человеческом обличье. Их пальцы, унизанные перстнями с чёрными камнями, сжимали стаканы с виски, в котором плавали осколки зубов — «сувениры» от непокорных. Тени за их спинами шевелились не от игры света, а от шевеления тех, кто уже не мог кричать.
Один из осведомителей, дрожащий толстяк с золотыми зубами, ухмыльнулся:
— Ты не первый, кто ищет «Чёрную реку». И не последний, кто исчезнет.
Данте схватил его за запястье. Медленно, почти нежно, начал сгибать палец. Хруст. Крик. Ещё один палец.
— Где она?— голос Данте звучал тихо, почти ласково.
Толстяк закричал. Потом заговорил. Но его слова оказались очередной ложью. Данте сломал ему шею. Не спеша. Смотрел, как жизнь уходит из глаз, и думал: «Следующий скажет правду».
Он не просил — он вырывал. Его руки, покрытые шрамами и засохшей кровью, знали, как превратить человека в орудие боли. Он не уговаривал — он калечил. Пальцы ломались с хрустом сухих веток, суставы выворачивались с тошнотворным треском, а крики заглушались кляпами из окровавленных тряпок. Он выбивал правду, превращая лица в месиво из сломанных костей и разорванных губ. Если кто‑то пытался лгать, Данте показывал им, что боль — это язык, на котором говорят только сильные.
Однажды он нашёл информатора в заброшенной прачечной. Тот пытался торговаться, но Данте лишь усмехнулся, обнажая зубы.. Он прижал мужчину к столу, где ещё дымились утюги, и медленно, с методичной точностью, начал «убеждать». Первый ожог на щеке — предупреждение. Второй на ладони — урок. Третий на языке — молчание. Когда жертва наконец заговорила, её слова сочились кровью и слюной, а Данте лишь кивал, вытирая лезвие о рукав.