Его оружие не было холодным — оно было ледяным. Нож, пропитанный ядом, оставлял не просто раны, а медленно расползающиеся чёрные следы, превращающие плоть в гниль. Пистолет с глушителем стрелял не пулями, а крошечными капсулами с кислотой, растворяющей внутренние органы за секунды. Он не убивал быстро — он растягивал процесс, превращая смерть в спектакль для тех, кто осмелился встать на его пути.
В его мире не было морали — только цель. И если для её достижения нужно было размозжить череп молотком или вырвать ногти по одному, Данте делал это с холодной, почти механической точностью. Он знал: страх — это не эмоция. Это инструмент. И он владел им лучше, чем кто‑либо.
Спустя время они проверили информацию, которую ранее присылала Авви про внедорожник. Машину нашли со сколом на двери, напоминающим птицу. Следили за ним три часа. Он петлял по промзоне, исчезал в лабиринте цехов, а потом… растворился.
Кит стоял на пустыре, глядя на пустые рельсы, и шептал:
— Мы теряем время.
Данте не ответил. Он смотрел на закат, багровый, как кровь, и думал: «Если она мертва, я сотру этот город в пыль. По кирпичу. По кости. По крику».
На следующий день они ворвались в склад, где, по слухам, держали заложников. Разбили двери, перерезали охрану. Внутри — пустые камеры, ржавые цепи, пятна на полу.
Авви вскрикнула, увидев надпись на стене: «Ты опоздал».
Данте провёл рукой по буквам. Его пальцы дрожали. Но не от страха — от ярости, кипящей, как лава.
— Это не её кровь... Ещё нет. «Я найду тебя. Даже если придётся сжечь этот мир дотла» — прошептал, успокаивая самого себя, но сердце уже разбивалось каждый раз после проигрыша.
— Возвращаемся, — произнёс он с ледяной чёткостью. Голос не допускал возражений, звучал как окончательный приказ, высеченный в камне.
Авви и Кит молча переглянулись — спорить было бессмысленно. Данте уже шагал вперёд, его силуэт резал сумрак, будто нож. Они двинулись следом, чувствуя, как напряжение в воздухе сгущается до плотности свинца.
Полночь давно перевалила за середину, когда в тусклом свете мониторов наконец промелькнуло то, что они искали больше недели. Авви, сидевшая перед рядами экранов, резко выпрямилась. Её пальцы замерли над клавиатурой, а потом стремительно застучали по клавишам, выводя на главный экран уже знакомое, но теперь — с новыми деталями — изображение.
— Смотрите, — её голос прозвучал тихо, но с хрипловатой дрожью возбуждения. — Старый химзавод. Тот самый. Бункер под восточной частью.
Данте и Кит мгновенно оказались рядом. Данте склонился над монитором — схема вспыхнула ярче, обнажая скрытые прежде детали. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня, но в глубине глаз тлела та самая тьма, что просыпалась лишь в моменты близкой расплаты.
Кит, стоявший чуть поодаль, провёл ладонью по второму монитору, сверяя данные с параллельной системой слежения. На его экране мелькали графики и столбцы цифр — он проверял резервные каналы связи объекта, выискивая слабые точки в обороне. Пальцы двигались быстро, почти нервно, будто пытались опередить собственные мысли.
— Мы уже проверяли этот завод, — произнёс Кит, не отрываясь от экрана. — Тогда ничего не нашли.
— Потому что кто‑то старательно заметал следы, — Авви увеличила фрагмент схемы, выделив подозрительные аномалии в логах систем безопасности. Линии на экране пульсировали, словно вены, наполненные ядом. — Видите? Здесь, здесь и здесь искусственные сбои. Кто‑то вручную корректировал записи, стирал фрагменты, подменял данные. Профессионально. Почти безупречно.
Данте медленно отстранился от экрана. В его памяти всплыло подвальное помещение.. Свет единственной лампы дрожал, отбрасывая судорожные тени на стены. В центре — стул. На нём — человек. Его пальцы, сломанные в нескольких местах, безвольно свисали, а лицо представляло собой кровавую маску. Он долго молчал — слишком долго. Но даже самые стойкие ломаются, когда боль становится единственным языком, на котором можно говорить.
Данте помнил каждый момент: как медленно, почти нежно, он вкручивал винт в сустав; как слушал, как хрустели кости; как наблюдал, как глаза пленника закатывались от шока, а затем снова фокусировались уже с пониманием, что конца не будет. Только боль. Бесконечная, всепоглощающая боль.