Данте не просто пришёл. Он проложил сюда дорогу через ад.
Она пыталась сфокусировать взгляд, но сознание плавало в вязкой мути боли. Каждый вдох отдавался в висках пульсирующим стуком, а перед глазами то и дело вспыхивали разноцветные пятна. Она помнила — помнила всё. Холодные руки, режущий металл, голоса, насмехающиеся из темноты… Сколько прошло времени? День? Неделя? Вечность?
Дверь, сорванная с петель, придавила одного из них — из‑под массивного дерева торчала рука с растопыренными пальцами, будто пытающаяся ухватиться за ускользающую жизнь, вымолить ещё миг, ещё вздох.
— Ты… — она с трудом выдавила слово. Горло саднило, будто она кричала часами, днями, годами. — Ты убил их?
Он не шелохнулся. В его глазах, глубоких и тёмных, как бездонные колодцы, не было ни торжества, ни раскаяния. Только холодная, выжженная изнутри тревога за нее.
Внутри него бушевал ураган. Она жива. Она смотрит на меня. Она дышит. Эти три мысли крутились в голове, как мантра, заглушая боль, усталость, запах крови и смерти. Он вспоминал её крики — те, что слышал через тонкую перегородку, те, от которых рвалось на части сердце. Вспоминал её взгляд, когда впервые увидел её здесь: потухший, сломленный, будто уже мёртвый. И тогда он решил: этот мир не стоит ничего, если в нём нет её. Ни один закон, ни одна мораль, ни одна жизнь — кроме её.
Она хотела спросить ещё что‑то, задать сотню вопросов, рвущихся из груди, но слова застряли в горле. Силы иссякали — каждая секунда бодрствования давалась ценой нечеловеческого усилия. Она чувствовала, как сознание норовит ускользнуть в блаженную тьму, где нет боли, нет воспоминаний, нет страха. Но она держалась. Ради него. Ради того, чтобы увидеть его ещё раз.
И тут она заметила: его рука, сжимающая пистолет, едва заметно дрогнула. Он слегка пошатнулся, и только тогда её взгляд пронзил рваную ткань рубашки, увидел тёмное пятно на боку. Свежая рана. Кровь сочилась медленно, но неумолимо, пропитывая ткань, стекая по коже тонкими багровыми ручейками.
— Ты ранен, — прошептала она, и в этом шёпоте смешались ужас, вина и безотчётная нежность.
Он лишь усмехнулся — криво, устало. В этой усмешке читалась вся бесконечная дорога, которую он прошёл: дни, слившиеся в один сплошной кошмар, ночи, наполненные лишь образами её страданий. Он шёл сквозь огонь и кровь, стирая мир в порошок, лишь бы добраться до неё. Лишь бы увидеть, что она дышит.
Ещё немного. Пока она не окажется в безопасности. Пока не убедится, что всё позади.
Ему отчаянно хотелось обнять её — прижать к себе так крепко, чтобы почувствовать, что она действительно здесь, что это не бред, не галлюцинация измученного сознания. Но он боялся. Боялся причинить ей боль неосторожным движением, боялся разрушить хрупкую реальность этого мгновения.
Он сделал шаг вперёд, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Но он не позволил себе упасть. Не сейчас. Не здесь.
— Ничего такого, с чем нельзя справиться, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Главное, что ты… ты смогла выдержать. Ты такая сильная, Эвелин..
Её глаза наполнились слезами, просачиваясь сквозь ресницы — тихие, предательские, бесконтрольные. Внутри всё дрожало: и тело, и дух, и та последняя ниточка, за которую она цеплялась все эти дни. Сильная? Я кричала, я умоляла, я ползала на коленях, я сдавалась сотни раз. Тысячи. Каждый раз, когда нож касался кожи, когда голос в темноте насмехался, когда словами ломали сильнее, чем скальпелем. Мысли метались, разрывая сознание на осколки. Она хотела выкрикнуть всё это — выплюнуть горькую правду, обнажить перед ним свою слабость, показать, насколько глубоко её переломали. Но слова застряли в горле, она не сказала этого вслух. Вместо этого она протянула руку — медленно, словно каждое движение требовало невероятных усилий.
Он шагнул ближе, поймал её ладонь. Её пальцы были холодными, дрожащими, но в этом прикосновении было больше жизни, чем во всём окружающем кошмаре.
— Мы выберемся, — сказал он, и в его голосе, наконец, прорвалась та ярость, то отчаяние, что он так долго держал взаперти. — Я не позволю им снова прикоснуться к тебе. Никогда.
Она кивнула, не в силах ответить. Но в её взгляде он прочитал всё: благодарность, страх, надежду. И что‑то ещё — тёплое, глубокое, пронизывающее до самого сердца.
Он поднял её на руки, словно перышко, чувствуя, как боль в боку становится всё острее, а сознание — всё более зыбким. Но это не имело значения. Главное — она была рядом. Главное — они уходили. Вместе.
Потому что она жива. Потому что он успел.
Глава 7.2
День операции, Данте