В раненом боку Данте пульсировала боль — острая, жгучая, разливающаяся по всему телу при каждом движении. Каждый шаг отзывался в нём вспышкой раскалённого железа, но он не замедлялся, и сильнее, но с сильной осторожностью прижимал к себе девушку. Он стиснул зубы, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Мышцы горели от напряжения, но он упрямо шёл вперёд, будто сам воздух сопротивлялся их движению, пытаясь остановить, втянуть обратно в эту проклятую бездну. Эвелин тихо всхлипнула, прижимаясь к нему ещё сильнее, и этот звук — слабый, надломленный — пронзил его сердце острее любой раны.
Авви вела их по резервному маршруту — через лабиринты служебных туннелей, где воздух был настолько густым от химикатов, что каждый вдох обжигал горло, а под ногами то и дело попадались безмолвные свидетельства их пути вглубь завода — тела, застывшие в неестественных позах. Запах смерти пропитал всё вокруг, въедаясь в одежду, волосы, кожу, словно пытаясь навеки оставить на них свою метку.
Эвелин не смотрела вниз. Её взгляд, затуманенный слезами и отчаянием, был прикован к лицу Данте — к каждой черточке, к едва заметным морщинкам у глаз, к напряжённой линии скул. Только это лицо, только его присутствие удерживало её в этом мире, не давая провалиться в бездну безумия. В нём она искала опору, надежду, саму возможность дышать.
— Почти вышли, — прошептал он, прижимая её к себе так крепко, будто пытался заслонить от всего мира, впитать её боль в себя. — Ещё немного.
Она попыталась ответить, но голос предательски сорвался. Вместо слов из горла вырвался сдавленный всхлип, полный невысказанной боли и страха. Тело внезапно обмякло — не от физической усталости, а от сокрушительного осознания: всё закончилось. Но это «всё» не ушло бесследно. Оно оставило в ней тысячи шрамов — видимых, что будут напоминать о себе рубцами на коже, и невидимых, что поселились глубоко внутри, в самой сердцевине души.
Тишина туннеля давила на уши, а каждый шаг отдавался в сознании Эвелин эхом пережитого ужаса. Она прижималась к Данте ещё сильнее, вцепившись пальцами в его одежду, словно боялась, что если ослабит хватку, то реальность снова исчезнет.
Металлическая дверь с шипением отъехала в сторону, словно неохотно выпуская их из своего мрачного чрева. Перед ними распахнулся ночной двор завода — безлюдный, застывший под бледным, почти призрачным светом луны. Холодный ветер рванулся навстречу, пронзительный и резкий, он разорвал липкую пелену духоты, пропитанную запахом крови и металла, и ударил в лицо с такой силой, что Эвелин невольно зажмурилась.
Несколько долгих мгновений она стояла, зажмурившись, словно боясь поверить в реальность этого мгновения. Потом медленно, будто пробуждаясь от тяжёлого сна, открыла глаза.
— Воздух… — прошептала она, делая первый глубокий вдох. Грудь судорожно расширилась, а голос дрогнул от невысказанного изумления. — Он пахнет… иначе.
Данте осторожно опустил её на землю, но не отпустил — его руки крепко обхватили её плечи, служа единственной опорой в этом шатком мире. Ноги Эвелин подкашивались, будто каждое сухожилие, каждая кость помнили пережитый ужас и отказывались держать вес её измученного тела. Она сделала шаг, потом ещё один — неуверенно, словно ребёнок, впервые пробующий ходить. Затем вдруг остановилась, замерев, и уставилась на свои руки.
Они были исполосованы ссадинами, покрыты коркой засохшей крови — чужой и своей. Тёмные пятна растекались по коже, будто мрачные карты неведомых земель, где каждый рубец хранил свою историю боли.
— Я… я не могу, — её голос сорвался, дрогнул, — Я вся в этом. В этой… грязи. В этой крови.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли. Тишина двора поглотила их, оставив лишь шелест ветра и отдалённый скрип ржавых конструкций.
Данте не ответил. Молча снял куртку — потрёпанную, пропахшую порохом и потом, пропитанную потом и запахом боя. Бережно, с почти ритуальной осторожностью, обернул её плечи. Ткань коснулась кожи, и в этот миг она показалась Эвелин самым тёплым, самым безопасным местом во всей вселенной. Неидеальным, грубым, но живым. Реальным.
Она прижалась к нему, вдыхая этот запах — запах выживания, запах человека, который не дал ей упасть. И в этом объятии, в этом мгновении тишины между прошлым и будущим, она впервые за долгие часы почувствовала, как внутри медленно, едва ощутимо, начинает теплиться что‑то похожее на надежду.