Ветер принёс запах гари и железа. Где‑то вдалеке лязгнули ворота, и рёв моторов стал ближе, отчётливее.
Данте медленно повернул голову в сторону звука. В лунном свете его профиль выглядел как отливка из чёрного металла — резкие линии, тени, застывшая ярость. Он не двигался, но в этой неподвижности чувствовалась пружина, готовая распрямиться в смертоносном рывке. Мышцы под рубашкой напряглись, словно стальные тросы, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
Но даже в этой готовности к убийству он не ослабил хватку на её плечах. Напротив — чуть изменил положение, придвинув её ближе к себе, словно создавая живой щит из собственного тела. В этом жесте смешались две сущности: зверь, готовый рвать глотки, и человек, чья воля теперь подчинена лишь одному — ей. Он ненавидел эту зависимость, эту уязвимость, но не мог — не хотел, но пытался от неё избавиться.
— Пусть приходят, — прошептал он, и в этом шёпоте Эвелин услышала приговор. — Пусть только попробуют.
Тишина между ними стала гуще, пропитанная ожиданием. Где‑то за стеной уже слышались шаги — тяжёлые, размеренные, неумолимые. Металлический лязг, приглушённые команды, скрип ботинок по щебню. Время истекало.
Но Данте не сдвинулся с места. Он ждал. Ждал, чтобы показать им, что значит встать на пути человека, чья реальность теперь была жестоко искажена и травмирована. Человека, который уже видел дно ада — и вернулся оттуда с единственным желанием: она должна выжить. Всё остальное — пепел.
А Эвелин, прижатая к его груди, вдруг осознала: в этой жестокости, в этой готовности убивать ради неё — нет любви. Есть лишь одержимость — тёмная, беспощадная сила, которая не знает компромиссов. Сила, которая раздавит любого, встанет на пути любого, лишь бы сохранить её рядом. И в этом безумии было что‑то ещё — странное, почти физическое притяжение, от которого нельзя сбежать. Оно не было нежным. Оно не было добрым. Но оно было настоящим. И от этой мысли ей стало одновременно страшно… и странно спокойно. Потому что в этом хаосе чувств она вдруг поняла: пока он так одержим ею, она — в безопасности. Пока он ненавидит эту зависимость, он будет сражаться. Пока он не может от неё оторваться, она будет жить. Но в этой одержимости, в этом безумии было спасение или разрушение для обоих?
— Разделимся, — скомандовал Данте, — Кит, прикрываешь Эвелин. Авви контроль тылов. Я беру центр.
Он шагнул вперёд, и в этот момент Эвелин поняла: это не тот человек, которого она знала раньше. Он стал другим. Жёстче. Темнее. В его движениях ни тени человеческой мягкости, лишь хищная грация зверя, давно забывшего, что такое страх. Плечи расправлены, пальцы чуть согнуты, глаза уже сканировали пространство на доли секунды раньше, чем мозг успевает осознать угрозу.
Первый выстрел разорвал воздух — резкий, сухой хлопок. Данте уже в движении: пригибается, скользит между машинами, его силуэт растворяется в тенях. Тело работает как единый механизм — ни одного лишнего движения.
Второй выстрел — и один из нападавших падает, хватаясь за грудь. Пуля вошла точно под ключицу. Кровь растекается по чёрной ткани, пропитывая её, превращая в алое пятно. Мужчина хрипит, пытается поднять автомат, но пальцы уже не слушаются — он заваливается на бок, глаза ещё открыты, но жизнь уходит.
Третий выстрел. Данте меняет позицию — рывок вбок, перекат за колесо внедорожника. Вскакивает в полуприседе, пистолет в руке выплёвывает смерть с механической точностью. Каждый выстрел — как удар сердца: размеренный, беспощадный. Пули входят в тела с глухим звуком, будто пробивают спелые плоды.
Кто‑то пытается зайти сбоку — фигура в чёрном выныривает из‑за машины, автомат наготове. Но Данте уже видит его. Резкий разворот, рука метнулась вперёд — в пальцах блеснул нож. Лезвие входит точно в горло противника. Тот хрипит, пальцы судорожно хватаются за сталь, но Данте уже выдернул нож, оставляя врага корчиться на земле. Кровь хлещет из раны, растекаясь тёмной лужей, впитываясь в трещины асфальта.
Ещё двое бегут к нему — автоматы строчат короткими очередями. Пули высекают искры из металла, рикошетят с визгом. Но Данте движется как призрак: ныряет под капот, перекатывается, встаёт в полный рост за секунду до того, как противник успевает среагировать. Пистолет в его руке щёлкает дважды — два выстрела, два тела падают. У первого — дыра между глаз, второй хватается за живот, пытаясь удержать внутренности, но пальцы скользят по крови.