Кит, прикрывая Эвелин, отстреливается короткими очередями. Его автомат бьёт чётко, без суеты — каждый патрон на счету. Он двигается зигзагами, меняя позиции, прикрывает её спиной, пока она жмётся к стене, закрыв глаза. Его движения — отточенные, почти ритуальные: шаг влево, выстрел, перекат, смена магазина, выстрел.
Авви работает с тыла — её выстрелы точны, без лишних движений. Она стоит за углом здания, винтовка прижата к плечу, палец на спусковом крючке. Один выстрел — один труп. Она не спешит, выбирает цели слишком избирательно, тех, кто подходит слишком близко к ребятам. Видит, как один из врагов пытается обойти их с фланга — плавно ведёт стволом, ждёт, когда он выйдет на линию огня. Выстрел. Голова противника дёргается назад, тело валится, как мешок с песком. Авви меняет позицию, не теряя ни секунды, уже ища новую цель.
Но Эвелин не видит этого. Она прижалась к стене, закрыв глаза. В ушах стоит не звон выстрелов, а голоса — те самые, что снова ожили в её голове: «Ты никто. Ты ничто. Ты — ошибка. Ты — мусор». Слова проникают глубже, рвут изнутри. Они скребут по сознанию, пытаясь разорвать её на части, вернуть в ту камеру, где она была сломлена. Она зажала уши руками, но голоса звучат внутри черепа, заполняют каждую щель.
— Эвелин! — голос Данте прорывается сквозь хаос.
Она поднимает глаза. Он стоит перед ней — весь в крови. Не своей. Чужой. Капли алого блестят на его лице, на рубашке, на руках. На щеке — свежий порез, но он не замечает боли.
Его рука тянется к ней — ладонь в кровавых разводах, пальцы слегка дрожат от напряжения, но хватка железная. Она хватает его руку, как утопающий хватается за соломинку, как за последний якорь в этом аду.
— Смотри на меня, — его голос звучал жёстко, почти грубо, но в нём пробивалась нотка, которую она раньше уже слышала. Не нежность — нет. Что‑то глубже: отчаянная потребность удержать её в реальности, не дать утонуть в кошмарах. — Только на меня. Умница... не отвлекайся...
Она кивнула, цепляясь за его взгляд, как за спасательный круг. Данте чуть сжал её пальцы — коротко, почти судорожно. В этом прикосновении не было ласки, но было обещание, весомое, как сталь: «Я здесь. Я не отпущу».
За его спиной разворачивался ад.
Один из нападавших, получивший пулю в живот, корчился на асфальте. Его руки скользили по окровавленной рубашке, пытаясь зажать рану, но кровь продолжала хлестать, пропитывая ткань, растекаясь тёмной лужей. Он задыхался, хрипел, но вдруг, собрав последние силы, поднял голову. Глаза, полные ненависти и безумия, нашли Данте.
— Вам привет от Ричарда, ублюдки… — его голос был хриплым, булькающим, но каждое слово звучало чётко, как удар молота. — Вам не скрыться…
Он попытался рассмеяться, но смех превратился в кровавый кашель. Голова безвольно упала, тело содрогнулось последний раз — и замерло.
Другой лежал в неестественной позе, шея вывернута под диким углом, из‑под тела медленно растекалась лужа, отражающая бледный свет луны. Третий — с ножом в горле — всё ещё дёргался, пальцы царапали асфальт, будто пытались ухватиться за ускользающую жизнь.
Но Данте не смотрел назад. Только на неё. Его грудь тяжело вздымалась, сердце билось часто, но ровно — как мотор. Он чувствовал, как она дрожит, слышал её прерывистое дыхание. И в этом мгновении, посреди хаоса и крови, рождалось что‑то неожиданное — нежность. Не мягкая, не ласковая, а жёсткая, как сталь, и слишком острая, способная ранить.
— Я не дам им забрать тебя, — прошептал он, и его губы едва коснулись её виска.
Это был не поцелуй — скорее невесомое прикосновение, мгновенное и трепетное, словно он боялся причинить боль даже таким жестом. В этом самом жесте не было ни обещания, ни клятвы... лишь дрожащая попытка удержать что‑то хрупкое посреди хаоса.
Эвелин почувствовала тепло его тела, запах пота и железа, но за этим — что‑то ещё. Что‑то, от чего внутри всё сжалось, а по спине пробежал холодок. Она невольно втянула голову в плечи — они дрожали, будто не выдерживая тяжести происходящего.
На её щеках проступил бледный румянец — не от тепла, не от смущения, а от странного, болезненного контраста между его прикосновением и окружающей их реальностью. Этот румянец выглядел почти непристойно на фоне грязи, крови и тени смерти, нависшей над двором.
Она вдохнула глубже, пытаясь уловить за металлическим запахом крови и пороха что‑то другое — то, что принадлежало только ему. Но даже это ощущение живого человека рядом не могло рассеять мрак, заполнявший её изнутри.