Её пальцы сжались вокруг его руки — неуверенно, не с надеждой, а скорее в отчаянной попытке найти точку опоры в мире, который продолжал рушиться. Плечи содрогались от едва сдерживаемой дрожи, а в груди разрасталась тяжесть, от которой невозможно было избавиться.
Потому что пока он здесь, пока его ладони касаются её плеч, пока его взгляд скользит по её лицу — она жива. Но это не приносило облегчения. Это какая-то борьба... но она сама подписалась на это ведь...
И в этом контрасте — между его осторожным прикосновением, её румяными щеками и кровавой сценой позади — было что‑то особенно жестокое. Как если бы сама реальность издевалась над ними, предлагая проблеск нежности посреди ада.
Данте отстранился, но не отпустил её руку. Его пальцы переплелись с её пальцами, крепко, до боли. Он смотрел на неё, и в его взгляде она увидела то, чего не видела раньше: потребность. Не просто защитить — а удержать. Сохранить её. Потому что без неё всё это — убийства, кровь, ярость — как будто теряло смысл.
— Держись за меня, — сказал он, и в его голосе звучала не команда... а что-то другое... именно сейчас ему не хотелось и так напрягать дрожащее, ломающееся сознание — Держись.
И она держалась. Данте не смотрел назад. Только на неё. Потому что пока она смотрит на него — он будет убивать. Снова и снова. Без колебаний. Без сожалений.
Глава 8. Отвращение
Отвраще́ние, омерзе́ние — отрицательно окрашенное чувство, сильная форма неприятия, неприязни и брезгливости. Во всех ситуациях отвращение порождает одну и ту же реакцию — желание отстраниться.
— Машина у ворот! — резкий крик Авви разорвал напряжённую тишину, выводя всех из секундного транса после бойни.
Они рванули к чёрному внедорожнику — не спасаясь, а отступая. Данте буквально впихнул Эвелин на переднее сиденье, сам рухнул за руль. Двигатель взревел — не мощно, а надрывно, словно из последних сил. Колёса взметнули гравий, оставляя на земле рваные борозды.
Кит и Авви втиснулись на заднее сиденье. Кит бросил взгляд на Эвелин — и внутри всё оборвалось. Её лицо было белее мела, глаза распахнуты, но в них не отражалось ничего: ни страха, ни боли, ни жизни. Только пустота — глубокая, бездонная, как пропасть.
— Эвелин… — начал он, протягивая руку, но слова застряли в горле. Что сказать человеку, который уже не здесь? Что значат все эти «держись», «всё будет хорошо», когда душа уже ушла?
Авви посмотрела на Эвелин и мир для неё раскололся на «до» и «после». Перед ней была не её лучшая подруга, не та Эвелин, с которой они делили смех, слёзы, мечты. Это была оболочка. Холодная, безжизненная оболочка с пустым взглядом.
Авви схватила её за руку — резко, до боли, отчаянно. Пальцы Эвелин были ледяными, безвольными, но Авви сжимала их изо всех сил, будто могла теплом своих ладоней вернуть её обратно.
— Эй... — её голос дрогнул, сорвался. — Эвелин, посмотри на меня... Это я. Я здесь. Ты слышишь меня?
Но та не реагировала. Её взгляд скользил по мелькающим за окном теням, по размытым огням города, которые сливались в кроваво‑оранжевые полосы. Она была где‑то там — в месте, куда Авви не могла дотянуться.
Внутри Авви что‑то надломилось с хрустом, как сухая ветка. Боль ударила в грудь, острая, разрывающая. Она хотела закричать, ударить по приборной панели, разбить окно, чтобы хоть как‑то прорваться сквозь эту стену молчания. Но вместо этого лишь сжала зубы, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не текут — будто даже они замерзли в этом ледяном вакууме. Она так долго держала эмоции, так долго хранила эту боль в себе, эти переживания, страхи.
Она вспомнила. Вспомнила всё: как они смеялись до колик в животе над глупыми шутками, как строили планы на лето, как мечтали о путешествиях, о будущем. Как смеялись над глупыми заказами со слежкой, хоть это и не было гарантией безопасности. Теперь это казалось насмешкой — призрачными воспоминаниями из другой жизни, из мира, который больше не существует.
— Я не оставлю тебя, — прошептала Авви, — Даже если ты меня не слышишь. Даже если тебе кажется, что ты одна. Я буду рядом. Всегда...
Её пальцы продолжали сжимать руку Эвелин — судорожно, отчаянно, как будто это прикосновение могло удержать её на краю пропасти. Но Авви знала: она бессильна. Она могла быть рядом, но не могла забрать эту боль. Не могла вернуть ту Эвелин, которую знала.
Данте бросил короткий взгляд на Эвелин. В его глазах не было ни капли сожаления, ни проблеска человечности. Только холодная, выжженная пустота. Взгляд человека, который переступил черту и понял: назад пути нет. Он не спас её — он просто утащил её за собой в эту яму.