— Всё, — произнёс он, и голос звучал как скрежет металла по камню, тихий, безжизненный... — Теперь ты в безопасности..
Фраза повисла в воздухе, ядовитая и горькая. «Безопасность» — что это вообще значит теперь? В мире, где нет света, нет тепла, нет будущего?
Эвелин не ответила. Просто прижалась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали огни города — разноцветные, бессмысленные, чужие. Они сливались в размытые полосы, как слёзы на её щеках. Но она видела не их. Она видела его — того, кто прошёл через ад, чтобы вытащить её оттуда. Как кто..? Спаситель... или соучастник?
Кит переглянулся с Авви. В этом молчании было больше, чем слова. Они оба поняли: попытки помочь сейчас — лишь иллюзия. Эвелин ушла слишком далеко. Её разум, её душа — где‑то там, в том месте, куда они не могут дотянуться.
Авви отвернулась, уставилась в окно. Внутри неё всё кричало от бессилия. Она чувствовала себя разорванной на части: одна половина хотела кричать и биться в истерике, другая — оставаться спокойной, чтобы хоть как‑то поддерживать Эвелин. Её пальцы всё ещё сжимались и разжимались, будто искали оружие, которое могло бы сразить невидимого врага. Но здесь не было врага, которого можно убить. Только тишина. Только боль. Только прошлое, поглотившее Эвелин.
Кит откинулся на сиденье, закрыл глаза. Он чувствовал, как усталость давит на плечи, как каждая мышца кричит от напряжения. Но это была не физическая усталость — это была тяжесть осознания: они спасли её тело, но не душу. И возможно, уже никогда не смогут. С этими мыслями Кит задремал, позволив себе немного отдыха в дороге.
В машине повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь надрывным шумом двигателя и тяжёлым, прерывистым дыханием Эвелин. Каждый из них был погружён в свои мысли, но все они сходились в одной точке — в осознании, что спасение, которого они добились, было лишь иллюзией.
И впервые за две недели Эвелин почувствовала: она жива.
Не просто физически. Но это «по‑настоящему» больше не имело значения. Это было просто состояние — такое же безразличное и неумолимое, как движение стрелок на сломанных часах. Жизнь теперь не имела цвета, не имела запаха, не имела смысла. Она превратилась в механический процесс: вдох‑выдох, биение сердца, движение крови по венам. Не больше.
А снаружи город продолжал жить своей жизнью — беспечной, яркой, чужой. Огни мерцали, как насмешка, машины гудели, люди спешили по своим делам. Для них этот город, эти улицы, эти светящиеся окна давно перестали существовать.
Данте сжимал руль так, что вены на руках вздулись тёмными канатами. Он вёл машину не потому, что верил в спасение, а потому, что не знать, куда идти, было страшнее, чем идти в никуда. Это было не движение к цели — это было бегство от себя. Он хотел сказать что‑то. Что‑то важное. Что‑то, что вернуло бы её — и его самого хотя бы на шаг ближе к свету. Но слова рассыпались в горле, как пепел. Всё, что он смог выдавить, было ложью, облечённой в форму истины.
К предрассветным часам они добрались до старой квартиры Данте — обшарпанного трёхэтажного дома на окраине. Стены хранили следы времени: потрескавшаяся штукатурка, ржавые подтёки под водостоками, разбитые фонари у подъезда. Небо на востоке едва тронулось бледной, болезненной синевой. Воздух был пропитан осенней сыростью: запах прелой листвы, влажной земли и остывающего камня обволакивал, проникал в лёгкие, оседал на коже холодной испариной. Пожухлая трава у обочины была припорошена инеем, а на оголённых ветвях деревьев дрожали капли ночной росы.
В машине царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь редким скрипом сидений и тяжёлым дыханием спящих. Кит дремал, уткнувшись лбом в стекло, его дыхание оставляло на поверхности мутные разводы, которые медленно растекались. На щеке Кита, там, где кожа соприкасалась с холодным стеклом, незаметно выступила струйка слюны. Она медленно стекала вниз, оставляя блестящий след, и это выглядело до абсурда нелепо — как будто сама жизнь пыталась напомнить, что даже в этой гнетущей тьме есть место чему‑то почти детскому, невинному.
Авви, измученная бессонницей, всё‑таки сдалась — её голова безвольно склонилась на плечо, ресницы дрожали, будто пытаясь удержать сны, которых уже не было. Пальцы её непроизвольно сжимались и разжимались, выдавая внутреннее напряжение даже во сне.
Эвелин сидела у окна, не двигаясь, не моргая. Её силуэт тонул в полумраке салона, лишь бледное лицо выделялось призрачным пятном. Она смотрела на унылые дворы, на обшарпанные стены, на тени, которые ещё не рассеял рассвет.