Её тело пронизывала зябкость — не просто холод, а какая‑то внутренняя стужа, от которой не спасала даже куртка, которую отдал Данте. Она чувствовала, как ледяные иглы пробираются под кожу, сковывают мышцы, заставляют пальцы неметь. Эвелин попыталась сжать кулаки — но движения вышли вялыми. Тепло ушло давно — не только из воздуха, но и изнутри, оставив после себя лишь пустоту и сильную неприязнь к себе.
Она машинально потрогала стекло — оно было ледяным. Кончики пальцев тут же заныли от резкого перепада температур, но она не отстранилась. Наоборот — прижала ладонь сильнее, будто пыталась доказать себе, что ещё способна чувствовать. Её взгляд скользил по миру, но не цеплялся ни за что — будто она видела не реальность, а собственные воспоминания, переплетённые с кошмарами. Пальцы безвольно лежали на коленях, ногти — обломанные, с тёмными ободками грязи, которую никто не пытался отмыть. Она чувствовала себя прозрачной — как будто через неё можно было видеть улицу, дома, рассвет.
За пределами машины шуршала мокрая листва — будто кто‑то невидимый перелистывал страницы огромной книги, где были записаны все их ошибки, все несбывшиеся надежды. Ветер пробирался в щели, приносил с собой запах сырости — гниющих плодов, сырых дров, угасших костров. Осень не просто умирала — она разлагалась, и это разложение проникало в кости, в мысли, в самое сердце.
Данте смотрел на неё боковым зрением, не упуская. В его груди ворочалось жестокое осознание. Возвращаться сюда было опасно. Даже если «Чёрная река» почти уничтожена, даже если их враги лежат в могилах, — оставался Ричард. Его слова, его взгляды теперь складывались в единую картину: ложь. Всё было ложью. Он не искал союза. Он прощупывал почву. Готовил удар.
Но зачем?
Этот вопрос терзал Данте. Зачем Ричард играл в дружбу, зачем втирался в доверие, зачем рассыпал обещания, если всё это время держал нож у их спин? Ответа не было. В голове мелькали обрывки разговоров, жесты, интонации.
Он перевёл взгляд на Эвелин. Её профиль был вычерчен резкими, угловатыми линиями — будто скульптор забыл смягчить переходы. Кожа казалась почти прозрачной, под глазами — тёмные круги, похожие на синяки. Она не плакала. Не кричала. Не злилась. Она просто была — как призрак, случайно застрявший в этом мире. И от этого было страшнее, чем от любой истерики.
«Я должен её защитить», — подумал он, но мысль прозвучала пусто, как эхо в заброшенном доме. Как защитить того, кто уже наполовину ушёл? Как удержать того, кто не хочет держаться? Он сжал руль до хруста костяшек. Пальцы онемели, но он не чувствовал холода — только глухую, вязкую ярость, которая не находила выхода. Не на Ричарда. Не на врагов. На себя. За то, что не предвидел. За то, что позволил им подойти так близко. За то, что теперь не знал, как спасти её — и себя. За то, что не спас того, кого хотел так отчаянно спасти.
Лужицы на асфальте покрылись тонкой коркой льда, где‑то вдали лаяла собака, её голос звучал одиноко, будто зов из другого мира.
Данте знал: они не могут оставаться здесь. Но куда идти? И есть ли место, где они будут в безопасности? Он провёл ладонью по лицу, чувствуя щетину и холод кожи. В висках стучала одна мысль: «Мы уже проиграли. Просто ещё не осознали этого».
Он снова посмотрел на Эвелин. Она даже не заметила его взгляда. И тогда он понял: даже если они выживут, даже если у них получится скрыться — что‑то уже сломалось.. Что‑то, что нельзя починить. Что‑то в ней. Что‑то в нём. Что‑то между ними.
Всё сводилось к одному — к вопросам, от которых нельзя убежать. Кто заказал убийство? Почему Ричард, человек, которому они хотели довериться, оказался предателем?
Эвелин чувствовала, как эти мысли разъедают её изнутри, словно кислота. Возвращаться туда она не могла. Не хотела. В том месте каждый вдох отзывался болью, каждая тень шептала о потерях, а стены хранили эхо её криков. Когда Данте потянулся к ручке двери, её рука сама рванулась вперёд — пальцы судорожно вцепились в его запястье.
— Пожалуйста… — голос дрогнул, сорвался на шёпот, — давай не пойдём туда. Не хочу… Я не могу вернуться. Я боюсь. Умоляю…
Её глаза, расширенные от ужаса, впились в его лицо. В них не было ни тени притворства, только чистая, обнажённая паника. Она смотрела так, будто от его ответа зависела вся её жизнь.
Она не просила — она кричала о спасении. Глаза ловили каждое движение его лица, каждую тень эмоций, пытаясь найти в них подтверждение: «Ты не оставишь меня. Ты удержишь».
Данте замер, чувствуя, как её страх проникает под кожу, как зараза. Её пальцы были ледяными, но он ощущал, как сквозь них пульсирует паника — живая, осязаемая, почти осязаемая. Он медленно повернулся к ней, вглядываясь в черты, которые знал наизусть, но сейчас казались чужими. Бледная кожа, дрожащие ресницы, губы, чуть приоткрытые в безмолвной мольбе.