А с неба медленно падал снег и не таял под ногами. Несущиеся мимо машины слизывали его шинами с проезжей части, уносили с тротуара на подошвах и прохожие, зато на крышах зданий, на карнизах, даже на рогатках телевизионных антенн ослепительно сверкал чистый новогодний снег. Навстречу попадались люди, несущие под мышками завернутые в мешковину и полиэтилен маленькие зеленые елки. Подобравшие на елочных базарах остатки от лесных красавиц-елок и обломанные зеленые лапы тоже предлагали свой товар. Как бы не было скудно в магазинах, какие бы длинные очереди не мозолили глаза каждый хотел хотя бы немножко призрачного счастья у себя дома с украшенной елкой и зеленой веткой в вазе. Будет снедь на столе, бутылка спиртного, такого не может быть, чтобы в двенадцать часов ночи не хлопнула в большинстве квартир белая пробка из бутылки шампанского. Стоя вокруг столов под бой курантов с бокалами в руках люди будут поздравлять друг друга с Новым годом, новым счастьем... А утром снова вести о кровавых стычках на окраинах бывшего СССР, очереди у магазинов, очередное подорожание, а теперь еще отсутствие денег в банках, сберкассах... Печатные станки не успевают угнаться за поднимающимися ценами. Хорошо, что еще хватает бумаги печатать крупные купюры с хитрым прищуренным профилем Ильича...
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
1
В электричке было немного народу. Иван с Аней сидели на жесткой деревянной скамье. Когда-то она была обита кожзаменителем, но юные варвары содрали обшивку. И другие скамьи были ободраны. За окном в сумраке мелькали заснеженные деревья, редкие огоньки в окнах дач. Когда поезд тормозил перед очередной станцией, сосны и ели отступали и открывались улицы занесенных снегом дачных поселков. В некоторых домах окна освещены. Люди праздновали Новый 1992 год. Было шесть часов утра. У Ани слипались глаза, она сжимала тонкими пальцами ладонь Ивана. В конце вагона дремала еще одна парочка. Высоченная девица в зимней мужской шапке и низенький толстый парень в бежевой куртке. На остановке вошли еще несколько ранних пташек: две девушки с ярко накрашенными ртами и накладными черными ресницами и четверо хмельных шумных парней. У всех верхняя одежда вывалена в снегу. Боролись или в снежки играли. В вагоне сразу стало шумно, послышался смех.
— А знаешь, мне Глобов понравился, — сказала Аня, моргая. Глаза ее снова обрели былой блеск. — Русский миллионер! Даже не верится. Раньше мы слышали о подпольных миллионерах, за которыми охотилась милиция, а этот легальный... Ведь понятие миллионер, капиталист ассоциировалось у нас с детства с ненавистным образом мистера Твистера Маршака или жующим ананасы буржуем Маяковского... Да еще забыла упомянуть мерзкого буржуина Аркадия Гайдара... А тут обыкновенный простой дядька, правда, симпатичный с умными глазами, пьет коньяк и закусывает селедкой...
— Маринованной миногой, — поправил Иван. — Лимоны тоже были.
— Это здорово, что он не считает денег. Так должно быть. Я давно так вкусно не ела, а уж французского шампанского точно никогда в своей жизни не пила, даже в глаза не видела. Я даже не знаю, чего у него на столе только не было?
— На то он и миллионер, — зевнул Иван.
— А почему ты не миллионер?
— Нет таланту, — усмехнулся он. — Глобов по восемнадцать часов в сутки работает. Про таких как он говорят: не голова, а Дом Советов.
— И жена у него красавица...
— Любовница, — снова поправил Иван. — Жены у него нет.
— Что же так?
— Видно, не все за деньги покупается... — со значением произнес он.
— Он только свистнет — сотни красоток прибегут! — рассмеялась Аня.
— А ты заметила, Натали довольно равнодушно к нему относится. По крайней мере, я не скажу, что она пресмыкается перед ним, как некоторые...
— Что ты имеешь в виду?
— Разве ты не обратила внимания, как смотрел ему в рот Пал Палыч Болтунов? Рыженький советник его по культуре? Да и другие женщины строили ему глазки, когда мужья отворачивались.