— Если бабки не будут, я тебе вторую ручонку, кроме всего прочего, отверну, — добродушно заметил крепыш. — За мной не заржавеет.
— Будьте вы все прокляты! — злобно сплюнул себе под ноги Тухлый. — Зачем руку-то надо было ломать?
— В этой ручонке у тебя был зажат газовый баллончик, приятель, — спокойно сказал крепыш. — А я не люблю, когда мне плюются в лицо газом. Усек?
— Минуточку, Пал Палыч, — подошел к нему Рогожин. — Забудь, пожалуйста, мой домашний телефончик, понял?
— Чего еще? — ощерился тот.
— Не звони мне по ночам и дружкам своим закажи не звонить. Зачем же тебе в такие-то годы ходить инвалидом?
— Пошел ты! — процедил Тухлый.
Рогожин протянул руку, чтобы схватить его за плечо, но он испуганно шарахнулся к двери.
— Значит, вы заодно, — пробурчал он.
— Да нет, — сказал Иван. — У нас, Пал Палыч, разное... Так про телефончик не забудьте!
— Я ничего не забываю, — ответил Тухлый и скрылся в подъезде.
— А как вы тут оказались? — спросил Станислав. — Простите, не знаю как вас?
— Иван Васильевич, — ответил Рогожин. — Мне тоже нужно было с ним потолковать...
— Ну тварюга! — восхитился Станислав. — Всем успел нагадить! Он хотел Соне, подкараулив ее у подъезда, бритвой порезать песцовую шубу! Она стоит... ого-го! Хорошо, прохожие помешали...
Крепыш курил и смотрел на собаку, подпрыгивающую у бака. В отличие от кошек ей никак не удавалось туда заскочить.
— Пошли, Стас, — коротко обронил он, затаптывая окурок. — Вызовет «скорую» или милицию, зачем нам надо?
Нильский снова протянул руку Рогожину и тот снова ее пожал.
— Стас, Болтунов, конечно, большая сволочь, но ногами лежачего не стоило бы бить, — добродушно заметил Иван.
— Большая, говорите, сволочь? — возразил Нильский. — Редкостная сволочь! Единственная в своем роде! Зачем только такие люди на свете живут?
— Ищите ответ на этот вопрос у философов древности, — улыбнулся Иван. — Они много на эти темы рассуждали.
— Отрываемся, Стас! — тревожно взглянув на шоссе, сказал крепыш. Он не проявил никакого желания познакомиться и назвать себя. Сразу видно — профессионал. И руку он сломал Тухлому не случайно. Так наверное, было и задумано.
— У нас машина за гастрономом, — сказал Нильский. — Подбросить вас?
— Я на троллейбусе, — улыбнулся Иван, заметив, что крепыш бросил на приятеля неодобрительный взгляд.
5
Иван стал свидетелем интересного интервью в очереди за хлебом. Аня попросила его до ухода на работу купить батон белого и круглый черный. Она себя с утра плохо почувствовала, по-видимому, простудилась.
Утро выдалось погожее, над крышами плыли белые облака. Здоровенные парни стояли на бойких местах и торговали чем придется, от кефира и молока до водки и заграничных соков в высоких полиэтиленовых посудинах. Крикливо одетые девицы курили американские сигареты, ели на улице желтые бананы и бросали шкурки под ноги прохожим. Особенно шиковали проститутки, они сразу выделялись в толпе: обтянуты нейлоном и эластиком, так, чтобы подчеркнуть свои формы. На всех смотрели свысока, с презрением. Они теперь могли себе позволить все то, что другим недоступно. Кроме иностранцев вокруг них всегда можно было увидеть похотливых южан с богатой мошной.
Иван стал в конце очереди в булочную на углу улиц Некрасова и Маяковской. Очередь протянулась на полквартала. Хлеб можно было купить только утром, к середине дня он полностью исчезал с полок. И ведь брали теперь не помногу, а все равно не хватало.
Подкатила светлая «девятка», откуда выбрались два шустрых корреспондента с видеокамерой и микрофоном. Вопросы задавала худущая черноволосая девица с ярко накрашенными губами, в сером плаще. Жужжащую заграничную камеру наводил приземистый, в желтой кожаной куртке бородач. Пышная шевелюра кольцами завивалась на его круглой голове.
— Мы из «Телефакта», — небрежно представилась девица. — Хотим вам задать несколько вопросов. За чем вы стоите?
— Ты же не слепая — за хлебом, — угрюмо ответила пожилая некрасивая женщина в старомодном габардиновом пальто и синем берете. Один глаз у нее был меньше, чем другой. И она постоянно им моргала.
— У вас большая семья? — не моргнув глазом, тараторила корреспондентка. — Сколько буханок вы купите?
— Четвертушку, — ответила женщина в берете. — Я одна. Мужа недавно похоронила.
— Больше не берете — боитесь, что зачерствеет?
— На буханку у меня денег нет, — отрезала женщина и отвернулась, но журналистка прицепилась почему-то именно к ней, хотя и другие были не прочь поговорить в камеру. Позже Иван понял, почему телевизионщики особенно охотно снимают в толпе некоторых людей. Как правило, это тупые, уродливые лица, косноязычная речь, красная от пьянства физиономия. Вот, мол, телезрители, смотрите, кто недоволен демократами, новой властью! Уроды, тупицы, дебилы, пьяницы! Такие же лица камера выхватывает на патриотических митингах, сходках. Как все-таки нагло и подло защищает власть, кормящую их, телевизионная братия! Стоит начать им показывать депутатов, как на экране появляются опять-таки только любимчики прессы, такие, как расстрига Якунин, Старовойтова, Шейнис... Эти показаны с самых выгодных точек и вопросы им задают уважительные, ласкающие слух обывателя. Вот, мол, люди добрые, смотрите, кто ваши хозяева, господа...