— Вы пенсионерка? Ведь вам повысили пенсию? Почему же вы не можете купить целую буханку? — наступала корреспондентка.
— Моей пенсии, милочка, не хватит и на губную помаду, которой ты намалевала свой незакрывающийся рот, — грубо обронила женщина.
Но от бойкой журналистки все отскакивало, как от стенки горох. То, что ей не нужно, она потом сотрет с пленки. Она выбрала в очереди низкорослого бедно одетого мужчину с лицом алкоголика. Под глазом у него был заметен пожелтевший синяк, однако, видно было, что обращение к нему журналистки явно ему польстило.
— Довольны ли вы, гражданин (большевистское слово «товарищ» понемногу стало отмирать в России) жизнью? — задала она риторический и на взгляд Ивана, глупый, вопрос.
— Чего, гады, на водку и пиво так цены вздули? — охотно заговорил о самом, видно, наболевшем, мужичонка, хлопая красными глазами. — Совсем сбрендили? Хреновы начальнички! Сто рябчиков выкладывай за пузырь вечером, а на талоны по полтиннику и всего одну. И пиво по утрянке по двадцатнику у спекулянтов. Сами, небось, жрут коньяки «наполеоны» и красной икрой заедают!
— Кого вы имеете в виду?
— Гадов на черных «Волгах»! — заявил мужчина. — Что по-вашему телику кажинный вечер людям лапшу на уши вешают.
— Вы меня спросите про нашу жизнь, — вмешался интеллигентного вида худощавый мужчина с авоськой. Благородная седина оттеняла его тронутый морщинами лоб. У губ скорбная складка уставшего от жизни человека. Наверное, пенсионер. В длинном коричневом плаще, разбитых, с побелевшими шнурками, ботинках.
— Тоже будете критиковать власти, поносить наши реформы? — не очень-то охотно повернулась к нему журналистка. Толстомордый оператор тоже наставил на него объектив. Камера удобно устроилась на его покатом плече.
— Я восхищаюсь нашим правительством, — спокойно заговорил мужчина. — Какими бы не были свергнутые большевики, но от преследовали спекулянтов и взяточников, а демократы сделали эту мразь хозяевами и господами в разоренной стране. Нас ведь до нитки обобрали под лозунгом не совсем понятной простым людям либерализации цен! Как интеллигентно звучит, не так ли? Ли-бе-ра-ли-за-ция! Будто по головке гладят. А что на самом деле? Запустили людям жадную ручищу в карман и все оттуда выгребли. Я честно сорок три года отработал инженером на заводе, скопил на старость кое-какие деньги, а во что они превратились? Места на кладбище и гроб на них не купишь! Моего покойного соседа по коммуналке на прошлой неделе завернули в полиэтиленовую пленку, отвезли за Пулково и закопали у дороги. Ночью, чтобы милиция не увидела. Когда такое было? И у вас, дамочка, с микрофоном хватает совести спрашивать: довольны ли мы жизнью, реформами? Убежден, что в Ленинграде довольны жизнью ну... один-два процента. Кстати, довольных вы в очередях не увидите, они все со складов получают или покупают в валютных магазинах.
Возбужденная этой речью толпа недружелюбно загудела, с неодобрением поглядывая на телевизионщиков и они быстренько вскочили в припаркованную неподалеку машину и укатили.
— Так все перемонтируют, что мы себя и сами не узнаем... — сказал кто-то в очереди.
— Если вообще покажут.
— Не скажите! Показывают лишь то, что им выгодно. А мы, разинув рты, смотрим. Правду показывают только «Шестьсот секунд». А как за это в печати распинают Невзорова! С дерьмом смешали, а вся страна его программу смотрит. Хотели было закрыть, так люди не дали... — По «Шестьсот секунд» тоже иногда такие страсти показывают... — робко возразила пожилая женщина. — И ночью не заснешь.
— Правду показывают, — убежденно повторил все тот же мужской голос.
Кто говорил, Иван не разглядел в очереди. В вечерней программе, действительно, показали сюжет, Иван даже мельком увидел себя, стоящего с сумкой за толстой женщиной в разрезанных на икрах сапогах, но страстного монолога худощавого мужчины с благородной сединой не услышал. Зато во весь экран показали грубую некрасивую женщину с моргающим глазом и ухмыляющегося пьянчужку в рваном ватнике.