Он ни за что не желал расставаться с малышом.
– Нет, я не понимаю. Если вы этого не хотите делать, тогда я сама…
– Нет уж, позвольте!
– Хорошо. Назовите сроки.
– О чем речь?
– Сроки! Когда вы намерены перевести его в специализированное учреждение.
– Это займет время.
– У вас неделя, иначе этот вопрос я вынесу куда следует. Всего доброго, господин Емельянов.
Аккуратно задвинув стул под столешницу, инспекторша вышла из кабинета, так же осторожно прикрыв за собой дверь.
– Черт! Черт! Черт! – Профессор одной рукой держал записную книжку, другой быстро перелистывал странички. Остановился на букве К, набрал номер телефона.
«Абонент разговаривает по другой линии. Дождитесь ответа или перезвоните позже».
– Черт! – Иван Аркадьевич отключил вызов, взял портфель и направился к выходу.
* * *
Молоденькая медсестра подошла на дежурный пост, за которым сидела предпенсионного возраста женщина необъятных размеров. Пучок собранных на голове волос делал ее похожей на персонажа мультфильма.
– У нас пополнение. Еще один отказник поступил с синдромом Дауна.
– Господи, еще один! Своих даунов нам, что ли, не хватает? Что, других больниц не нашлось? Откуда привезли?
– Из центра акушерства и гинекологии. Говорят, он там как сын полка был.
– Ну, конец. Теперь орать как недорезанный будет, хоть рот заклеивай.
– Алла Сергеевна, что вы такое говорите! Это же ребенок!
– А то и говорю! Мне до пенсии полгода, и так еле хожу от усталости. А тут еще один даун!
* * *
С Егором прощались всем отделением. Рыдали все. Профессор стоял белее полотна. Его руки дрожали. Дрожали от злости и бессилия. Он последним взял Егора на руки.
– Ну что, чемпион! Ты давай там, не скучай! Мы будем тебя навещать. Ты же мужик у меня! Держись и не сдавайся, понял? – малыш трогательно обнимал его за шею и пытался целовать. Сам весь зацелованный, он тоже любил это делать, громко чмокая.
– Ну, все, все! Я скоро тебя навещу! – профессор протянул Егора медбрату скорой, которая должна была доставить его по новому месту жительства.
Малыш будто почувствовал неладное. Он горько заплакал и потянул ручонки обратно к Емельянову.
– Да увози уже! – Иван Аркадьевич резко развернулся и почти бегом устремился в здание.
Забежав в процедурную, до упора открыл кран умывальника и дал волю слезам.
* * *
Георгий огляделся. В палате куда его поместили, стояло семь детских кроваток. В них посапывали малыши. Затхлый воздух, вперемешку с запахами лекарств, сильно затруднял его дыхание. Медсестра, которая его принесла в палату, кинула в кроватку пару игрушек и исчезла. Георгий задумался. Прошло уже больше трети срока его пребывания на Земле. Он знал, раньше времени ему не выйти из оболочки. И все же, перемена места сначала его расстроила, потом насторожила, и, наконец, он понял – ему «помогают». Он до сих пор так и не решил, каким мерилом будет выбирать детей. В центре акушерства он видел или заботливых взрослых, или больных младенцев. Ничего похожего на параметры его выбора там не наблюдалось. Центры патологии младенцев отпали сами собой.
«Ну что же, понаблюдаем теперь за детскими больницами», – подумал Георгий, рассматривая облупившиеся стены палаты, давно не видевшей ремонта.
Егорку навещали. Почти каждый день кто-нибудь из его бывшего «дома» приходил, чтобы проведать и узнать о его самочувствии. На новом месте о нем заботились, конечно, хуже, чем раньше, но явно лучше, чем об остальных.
По утрам стоял ор. Голодные младенцы могли вопить бесконечно. Заводилой в его палате был Васька, семи месяцев отроду. Он был голодный всегда. Полчаса тишины после еды, и он опять начинал скандалить.
При этом всегда интеллигентно предупреждал скоро грянет гром. Сначала негромкими звуковыми сигналами с большими промежутками. Далее промежутки сокращались, а громкость сигналов, наоборот, увеличивалась, в итоге сливаясь в один сплошной поток.
«Вот это связки», – думал Георгий. Он бы мог стать великолепным певцом, если бы… Один за другим к нему присоединялись остальные. И тогда хор седьмой палаты почти в полном составе, словно затягивал: «Покормите малых деток, покормите! Не забудьте, что мы есть, напоите!»