Маша наслаждалась, вдыхая неповторимый аромат лесного волшебства.
Еще весной она купила мольберты для детей и весь инвентарь для начинающего художника. Теперь они каждое утро ходили на озеро. Матвей с удовольствием рисовал. Алиса, пытаясь подражать старшему брату, не отставала. У сына получались великолепные холсты для ребенка его возраста. Необыкновенное сочетание насыщенности и цвета, в котором он выполнял свои работы, придавали картинам маленького художника особенную атмосферу и умиротворенное настроение. Маша уже и не удивлялась все новым и новым талантам Матвея. Она привыкла к его взрослости и какой-то поразительной самостоятельности. Все, чем бы он ни занимался, абсолютно все, было необычно и отдавало редкой тонкостью исполнения. Его увлечение музыкой приносило блестящие результаты. Маша ждала, пока Матвею исполнится четыре года. Она усиленно готовила его на Международный телевизионный конкурс юных музыкантов. Мария изучила всю структуру конкурса, посмотрела предыдущие выступления юных участников, и сделала вывод: Матвей вполне может составить им хорошую конкуренцию.
Алиса отказывалась садиться за фортепиано, но Маша и не настаивала. Она видела, как ее дочь завороженно слушала брата, и ей этого было достаточно. Главное – ее дети любили музыку, большего она и не желала.
– Представляешь, Матвей сегодня написал церковь на фоне озера. Знаешь, на что она похожа? – Маша накрыла стол для Ивана, который прибыл на дачу провести выходные с семьей.
– И на что же? – спросил Иван, отвлекаясь от борща.
– В тот день, когда он заговорил… Я тебе забыла рассказать – он отвел нас с Алисой в церковь.
– Что значит – отвел? Сам?
– Мы, уставшие, уже выходили из парка, когда он остановился и просто-таки потребовал, чтобы мы с Алисой пошли с ним в храм, представляешь?
– Угу, и? – Иван отставил пустую тарелку.
– И ничего, он стоял и смотрел на Бога.
– На Христа.
– Ну да, на Христа. Алиса стояла рядом с ним и даже не пикнула. Меня поразило тогда, что он именно в церковь пошел. Там столько дворцов красивых, а он в церковь…
– Воздух-то какой здесь, чудо как хорошо! Пойду детям почитаю, купил сегодня новую книжку про невероятные приключения космических пиратов.
– Иди, Ванечка. Уберу здесь и присоединюсь к вам. – Жена нежно поцеловала его в губы.
– Слушаюсь! – Иван, шутя отдал честь.
Когда Маша поднялась на второй этаж в детскую, все трое уже спали.
– Ванечка! – она потрепала мужа за плечо.
Он открыл глаза, улыбнулся, потом сел на кровати. Маша поцеловала по очереди сына и дочь, взяла за руку мужа и потащила за собой…
Так они жили. Им было хорошо вместе. За столько лет у них не случилось ни единого повода для споров и ссор. Сама природа как будто сделала их друг для друга. Наверное, таким и должно быть простое человеческое счастье.
* * *
Емельянов сидел перед телевизором и отсутствующим взглядом смотрел очередную серию какого-то сериала. Мысли давно вернули его в прошлое. Воспоминания окунули его в счастливое детство. Крепкая дружба трех веселых пацанов, которую они умудрились пронести через года, их бурная юность, когда они мечтали стать непременно великими и изобрести что-нибудь гениальное, первый медицинский институт, куда они втроем поступили и где он встретил свою единственную и самую прекрасную девушку на свете, студенческая свадьба, на которой гулял, кажется, весь институт, рождение мертвого ребенка, болезнь жены…
Перед глазами мелькали цветные картинки, которые быстро сменяли друг друга, превращаясь в черно-белые кадры фильма ужасов. Общение с двумя лучшими друзьями, с которыми он виделся не больше одного раза в год, да работа в перинатальном центре – это все, что было у Емельянова в жизни. В обществе он был любимчиком судьбы, востребованным врачом, прекрасным лектором и обожаемым профессором для окружающих его людей. Дома – волком-одиночкой, который не впускал в свое пространство никого, скалясь и злобно рыча на любого, кто пытался зайти за флажки. С тех пор, как умерла его жена, к женщинам он стал абсолютно равнодушен. Вел затворнический образ жизни и не желал ничего менять. Он любил одиночество. Оно его успокаивало.
Старинные напольные часы с боем ударили двенадцать раз. Емельянов очнулся от своего забытья, выключил телевизор и отправился спать.
«Завтра. Все будет завтра», – мысленно сказал он себе.
* * *
Большая и маленькая стрелки слились воедино, впуская ночь. Георгий молился. Наступили последние часы его жизни. Он не хотел больше думать, он неистово молился, перечисляя все свои нечестивые помыслы, слова и поступки. Вдруг его сознание повернулось к нему той стороной, о которой он даже и не догадывался. Будто обратная сторона Луны показала ему свою неприглядную суть. Первые слезы выкатились из глаз. Они словно обожгли сердце, и, что-то внутри, будто, очистилось. Он плакал. Ему становилось легче с каждой следующей пролитой слезой.
Сначала послышался шум, как от сильного ветра. Стремительно разгораясь, бокс озарил нестерпимо яркий свет от множества огненных языков, которые стали опускаться на его оболочку. Огонь не обжигал, а, наоборот, ласкал лицо и тело ангела. Георгий ослеп на мгновенье. Послышалась музыка. Он никогда не слышал ничего подобного. Она струилась как прохладный ветерок, обнимая все на своем пути. В следующее мгновение ангел почувствовал, будто ему на голову надевают венок. Невидимая стальная лента стала медленно стягивать голову.
Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.
Георгий с трудом выговаривал слова. Язык не слушался, скулы свела невиданная сила, страх и ужас заполнили пространство его сознания.
Появившаяся из ниоткуда белая птица, сделав три круга, зависла над ним, расправив большие крылья. С каждым взмахом она выпускала красноватые облачка. Они проникали в него, заполняя всю оболочку. Разлилась благодать. Георгий почувствовал, что каждый сантиметр его человеческого тела наполняется неизвестной мощью. Каждый толчок, с которым проникал красный свет, придавал ангелу силу, которой он не знал еще никогда. Птица опустилась и покрыла Георгия собой. В глазах потемнело. Сознание ангела отключилось.
* * *
Емельянов проснулся. Мобильный не прекращал издавать пронзительную трель. Он сел, стряхивая из сознания тяжелые остатки сна.
– Алло, – хриплым голосом произнес он в трубку.
– Иван Аркадьевич! – на проводе была крайне взволнованная дежурная медсестра. – Иван Аркадьевич, вы слышите меня?
– Что случилось? – сердце у профессора, вдруг, застучало наковальней и отдалось эхом в висках.
– Егор… Егор очнулся! Вы слышите меня? Иван Аркадьевич!
– Слышу! Выезжаю! – Он сидел на кровати, от растерянности боясь пошевелиться. Потом все же медленно встал и пошел в ванную. Открыл до упора кран холодной воды. И уставился на свое отражение в зеркале. Оттуда на него глядел старик, по лицу которого текли слезы.
* * *
Вокруг Егора суетился весь персонал ночной смены. Их улыбающиеся лица казались родными и знакомыми. Как будто малыш знал их всю свою жизнь.
– Пить… – произнес пациент слабым голосом.
– Что? Что ты сказал? Егорушка! Ты заговорил, малыш?! – медсестра кинулась за стаканом воды.
– Я вас знаю, вы тетя Света… Спасибо… – ребенок говорил слабым тихим голосом, медленно произнося каждое слово.
– Да, все правильно, я тетя Света. Как ты себя чувствуешь? – лицо девушки сияло от счастья.
Она поила ребенка водой.
– Хорошо. А где папа? – спросил Егор, внимательно глядя в ее глаза.
– Папа?
Медсестра стушевалась, явно не зная, что ответить.
В этот момент открылась дверь, и на пороге появился профессор. Он энергично зашел в палату, не отводя взгляда от маленького пациента.
– Папа… Где же ты был?.. Я чуть не умер без тебя…
Все, кто был рядом, застыли от неожиданности.
– Сынок… Егорушка мой… Я теперь всегда буду рядом… Рядом с тобой, – профессор подошел вплотную к кровати. Взял маленькую ручку ребенка и нежно сжал. – Но ты мне должен пообещать, что больше меня так пугать не будешь, хорошо?
– Я люблю тебя, папочка…
– Я тоже тебя люблю, сынок …
Они смотрели друг на друга не замечая никого вокруг.
«Жизнь. Необыкновенная это все-таки штука – жизнь!» – думал профессор, чувствуя небывалый прилив жизненных сил.