Когда последнее зеркало потухло, наступила тишина. Никто не сдвинулся со своих мест. В школе все они досконально изучали человеческую жизнь. Да и потом, в трудах своих, немало бед человеческих видели. Но такой концентрации детского горя ни одному из них еще не приходилось наблюдать. Они будто побывали на войне.
– Как же возможно сие деяние? – послышался голос одного из стажей. – Не имея войны, не до́лжно младенцам страдать за чужое. Не их это крест! Господи милосердный!
Виктор поднялся на крышу.
– Стражи Неба, мы великие воины Света! Труды наши и чаяния направлены на сохранение душ человеческих. Будем же мудры к слабостям людским и сильны в доброте сердца своего. Наше стремление в свершениях Божьих да войдет в сердце каждого человека.
* * *
Над поселком занималась заря. Стая белых птиц взмыла в небо навстречу новым маленьким душам. Оставалось пять дней.
– Что нас ждет сегодня? – Георгий тревожно смотрел на Виктора.
– У нас есть еще немного времени. После чего нам должно принять решение и вдохнуть новое. Верую, мы сотворим лучшее из возможного.
* * *
Маша смотрела в потолок. Она проснулась на восходе солнца от громкого пения птиц. Они будто спорили, перебивая друг друга. А Марии даже не хотелось шевелиться. И не хотелось думать. Мысли убивали ее. «Как я могла оставить Матвея одного? Как я могла даже думать о том, что он взрослый и самостоятельный? Чудовищно. Я – чудовище. На моей совести лежат две маленькие смерти. Это только моя вина. С ней теперь придется жить до конца. Как?»
Жить не хотелось. У нее не осталось сил: «Жить и смотреть в глаза Ивану. Как?»
Никто ее не винил. От этого ей становилось еще хуже. Всеобщее молчание говорило красноречивее любых слов. Она чувствовала, как тяжеленный камень повис на ее шее. И с каждым днем он только увеличивался в размерах.
Невыносимо. Как? Как дальше жить?
Она тихонько поднялась с кровати, оделась и вышла из спальни. Несмотря на щебечущих птиц, дом спал. Осторожно закрыв за собой массивную входную дверь, Мария спустилась с крыльца и направилась к калитке.
* * *
Иван перевернулся на спину. Сон не пришел к нему и в эту ночь. Такая спокойная и счастливая жизнь, где каждый день приносил в его семью безмятежную радость, вдруг рухнула. Между ними возникла пропасть, бездонная черная пропасть, в которую ему было страшно даже заглянуть. Что с этим делать Морозов не знал. Маша отстранилась и наглухо замуровала дверь в свое пространство. Поговорить с ней не представлялось возможным. Вдруг она превратилась в чужую для него женщину. Он смотрел на свою жену и не узнавал ее. Что, в сущности, он знал о ней? Выясняется, что ничего. Когда-то его сознание отодвинуло историю ее детства. Он тогда принял ее нежелание делиться с ним сокровенным. Теперь он не знал, как жить дальше. Ее колючий взгляд и убийственное молчание делали любые его попытки приблизиться к ней ничтожными. Она ушла в себя. Пробивать эту стену Иван боялся. Он боялся даже дотронуться до этой преграды.
«Надо признать факт разбитой чашки. Она разбилась. Склеивать нечего. Необходимо принять этот факт и двигаться дальше». – Морозов устало поднялся с кровати. Очередная бессонная ночь закончилась невыносимой головной болью.
Признать, принять и двигаться дальше.
* * *
Петров смотрел из окна своей спальни вслед удаляющейся женской фигуре. Вчера за столом он будто сидел с незнакомыми людьми. Он не узнавал никого из них. Что случилось с этими детьми? Зачем приехал Емельянов? Горе разрезало на куски их жизнь. Ему казалось, он присутствует на поминках душ живых людей. Обед манекенов. Дежурные фразы. Холодные глаза. И только маленькая Алиса не давала возможности поверить в это мертвое царство.
«Они справятся. Они обязаны справиться. Ради Алисы. Ради будущего». – Петров услышал шаги:
– Ваня, доброе утро. Ты уезжаешь?
Морозов обернулся. Он уже открыл входную дверь, чтобы выйти.
– Доброе утро, дед. Да, позвонили с работы. Что-то у них там приключилось, просят приехать.
– Ну, раз я все еще дед, нам нужно поговорить!
– Давай вечером, я уже опаздываю.
– Ты даже не умылся.
– Домой все равно заеду, переодеться.
– Иван, тебя самого устраивает настоящее?
– Иван Васильевич, давай вечером, пожалуйста! – Морозов вышел, плотно притворив за собой дверь.