Словно почувствовав мой порыв, Элька подняла голову. Глаза — в глаза. Без слов. Там было всё. Ответ. Тоска. Нежность. И страх. Потому что такие моменты не вечны. Потому что слишком хорошо, чтобы не исчезнуть.
И, конечно, как будто кто-то срежиссировал, в зал снова врубили транс — дикий, рвущий. Элька отпрянула, потянула меня за руку, прочь из этого ревущего ада. И я пошёл. Как будто и не было танца. Как будто нас и не было.
Но я запомнил. До мурашек.
— Не нравится мне сегодня транс, — морщится Элька, словно от кислого. — Сплошной бум-бум. Пошли в бар, может, там люди остались.
Бар оказался почти пустым — именно так, как хотелось. Те, кто пришёл сюда, выбирали не шум, а возможность говорить. Мы взяли по бокалу шампанского и устроились в углу.
— Часто сюда ходишь? — спросил я.
— Раньше — да, — пожала плечами она, как будто вопрос не имеет значения.
Я сделал лицо, будто всё понимаю. Она усмехнулась.
— Не надо. Ты не понимаешь. Террик не любил такие места. Он вообще был за закрытость. За клановость. Минимум контактов.
— А ты?
— А я — наоборот. Люблю людей. Город. Слова. Я ведь и пошла на журналистику, чтобы быть в этом потоке. Общения, движения. Слушать и говорить.
— Но как ты это совмещаешь? Учёбу и походы, — удивился я.
— Можно договориться. Всегда можно доздать, — спокойно сказала она, сделав глоток. — Жизнь — штука гибкая, если ты не строишь из неё казарму.
— А я думал, вас кроме походов ничего не интересует.
— Старших — да. У них всё как по уставу. Но мы хотим другого. Хотим встречаться, учиться, рожать не в палатках, а в роддомах. Жить, понимаешь?
— Пахнет бунтом, — усмехнулся я. — Что-то гниёт в Датском королевстве.
— Ага. Гниёт. Только это уже не королевство. Это — застой.
— То есть ты хочешь просто… быть женщиной?
— Я завидую им. Простым. Тем, кто варит кашу. Ждёт мужа. Ходит с коляской в парке. Ездит с детьми к морю. И чтобы был маникюр. — Она показала коротко обрезанные ногти. — А не это...
Я смотрел на неё, и понимал: Она. Женщина. Та, чьи мечты проще всего, и потому — настоящие.
Маслоу был прав. Закрываешь голод, жажду, тепло — и сразу ищешь, кому принадлежать. Не властвовать — принадлежать. Быть рядом. Быть любимой.
— Ты завидуешь, потому что у тебя этого нет, — сказал я. — Это эффект желания. Но там не всё так гладко. Ты не знаешь, что за этой жизнью.
Я наклонился вперёд:
— Если представить, что у тебя нет богатого отца… Твоему мужу придётся пахать по двенадцать часов в день. И это — в лучшем случае. Если вы не в Москве, то в провинции — огороды, закатки. Своё хозяйство, грядки, дачи.
Я сделал паузу и спросил:
— Ты огурцы солить умеешь?
Она помотала головой.
— Научишься. Родишь пятерых. Сидеть будешь дома. Поправишься. Он — тоже. Живот от твоих плюшек. Борщей. Всё как ты мечтаешь.
Не знаю почему, но я стал раздражён. Может, от вина, может, от себя самого. Выпил всё до дна. Кисло.
Она молча отставила бокал. Встала.
Вот и всё, подумал я. Перегнул. Сейчас уйдёт. И будет права. Кто захочет быть с таким придурком?
Но она подошла. И села мне на колени.
Обняла за плечи. Прижалась.
— Дурачок. Ты сам себе нарисовал страшные картины. Повесил на стены. И боишься. А там, за ними, — простая жизнь. Тёплая, настоящая. Без надрыва. Без страха. Я всё понимаю. Я не избалованная. И не наивная. И ты мне нравишься, даже колючий. А ты колючий, потому что не с той женщиной был. Она — не виновата. Просто — не твоя.
Она провела рукой по моим волосам.
— А теперь, пожалуйста, принеси мне шампанское. Моё ты выпил. Ёжик.
Я встал и побрел ошарашенный к бару. Люди, клянусь, эта девчонка — ведьма. Меня так быстро ещё никто не успокаивал. Как всегда, возле бара — толпа, пришлось лезть по головам. Вернувшись к столику, я увидел... Да ладно, опять! Двое попугаев. На этот раз — опять полублатные. Ну, понятно — не кофейня, дискотека. Присев за столик, что-то тарахтели Эльке на ухо. Решив быть воспитанным и не желая ломать романтический настрой, я поставил бокал с шампанским возле Эльки, а другой, держа в руке, вежливо — прошу заметить, вежливо — спросил:
— Парни, вы не могли бы дать мне сесть?
Ко мне повернулась морда. Нет, я не преувеличиваю — именно морда. Когда видишь такое лицо, сразу понимаешь: разговаривать не с кем. И не понимаешь, как в наш просвещённый век, когда космические корабли и всё такое, может родиться такое... мягко говоря, лицо. Самое удивительное — манера поведения и разговор в точности соответствуют внешности. Такие вот морды, расплодившись в начале девяностых, заставили меня пойти на бокс и яростно лупить грушу. Слава богу, как подвид, они почти исчезли. Но, как видно, отдельные экземпляры ещё бродят по планете.
Морда усмехнулась, показав кривые зубы:
— Слышь, ищи себе другое место, это уже занято, — и оба заржали, довольные собой.
Я посмотрел на Эльку — она спокойно улыбалась, давая понять, что в порядке. Отлично. Я медленно поставил стакан возле неандертальца и без замаха врезал снизу вверх в челюсть. Голова бычка мотнулась назад. Отлично. Закрепляем результат. Благо, сидит. Хватаю за воротник и бью коленом в скулу. Ярость. Холодная ярость. Не вижу людей вокруг, не слышу музыку, даже Элька куда-то исчезла. Только желание убивать, смешать с грязью. Плевать на всё, что будет потом. Сейчас хочется рвать.
Мне надоело.
Вся логика, здравый смысл, вся личина воспитанного человека смыта цунами первобытной злобы. Второй, быстро среагировав, пытается вскочить с низкого дивана, но Элька толкает его — и он чуть заваливается. Это даёт мне секунду . Сокращаю дистанцию, бью головой в переносицу . Парень оседает, держась за нос. Кто-то хватает сзади, пытаясь уронить. Расставляю ноги, мешаю броску, и боковым зрением вижу: Элька хватает бутылку со стола и бьёт захватчика по голове. Захват ослабевает. Резко бью локтем назад. Разворачиваюсь, провожу двойной в голову. Второй удар проваливается — я падаю на пол.
Быстро встаю. Элька за мной. Хорошо. Где уроды?
— Козёл! Он мне нос сломал! Ты мне ответишь! На стрелку придёшь! Я тебя раком поставлю! — орёт один, стоя на коленях. Холодная ярость по-прежнему обжигает. Подскакиваю — и бью носком туфли по рёбрам. Интересно, итальянцы делают такие длинные носки специально для этого?
Второй хватает бутылку шампанского — да что такое, опять бутылка! Разбрызгивая пену, несётся на меня. Это плохо. Бутылка советского шампанского — отличный ударный инструмент. Встаю в стойку, прикрываю собой Эльку. Лишь бы не задела её.
Две тени выскакивают из толпы. Конечно — такой цирк. Молча сбивают любителя шампанского и профессионально начинают бить его ногами. Элька подбегает ко мне, хватает за руку:
— Милый, хватит. Пошли. Сейчас охрана придёт, — шепчет она.
Упираюсь. Пламя в голове ещё гудит. Но появляются первые здравые мысли. Продираюсь к выходу. Чёрные пиджаки охраны проносятся мимо. Серж и знакомый парень из клана догоняют. Серж подмигивает, хлопает по плечу:
— Да ты смертник, парень! Вот куда тебе надо… — и осекается под бешеным взглядом Эльки. — Ладно, шучу-шучу, — оправдывается он.
— Спасибо, что помогли, — благодарю я.
— Ладно, свои люди.
Выбегаем на улицу. Адреналин кипит в крови. Настроение — планету переверну. Серж с другом бегут к мерсу. Вдалеке — сирена. Красота. Хватаю Эльку, целую в губы. Она отвечает.
Что ещё надо?
Остановись, мгновение — ты прекрасно.
Элька отрывается от поцелуя и строго говорит:
— Ещё раз такое сделаешь — брошу.
Смеюсь, хватаю её за руку и бегу к Сержу.
Глава 10 испытание
Утром бегу, как всегда, свой очередной кросс. Сегодня — намного легче. На спине будто выросли крылья. Конечно, глупо — в тридцать лет испытывать щенячий восторг просто от того, что сходил с девушкой на дискотеку. Но ничего не могу с собой поделать. Улыбка не сходит с лица, о чём Алекс мне и намекнул, посоветовав съесть лимон.