Над головой чирикнула стрела, уже обыкновенная, не огненная — будто первая капля начинающегося дождя. Кто-то повис на плече, и Теодор удержал руку с мечом, лишь в последний момент, узнав сотника. Его лицо было залито кровью. Красная полоса вспоротой кожи легла от виска до заросшего седеющей щетиной подбородка, перечеркнув щёку пополам.
— Под крышу, господин! По крышу, сейчас же — иначе конец! Поспешите!!!
Но принц и сам уже видел несущихся к нему людей в белом. Пока ещё немногочисленных — но за их спинами появлялись всё новые. Уже сейчас во двор проникло не меньше двух сотен нападавших, и кто знает, сколько ещё скрывалось в темноте. Над пустыней бился, клокотал многоголосый вой, полный ненависти. Этот чудовищный боевой клич заглушал даже звуки битвы: истошное ржание лошадей, треск горящих повозок, хрип умирающих.
— Господин!!!
Не говоря ни слова, Теодор развернулся и побежал назад, туда, где сквозь темноту угадывались очертания приземистого строения. Сзади кто-то охнул, коротко, сдавленно: похоже, поймал случайную стрелу. На пути выросла тень, протянувшая навстречу тонкие руки. Принц врезался в неё всем весом, отшвырнул с дороги, и рванул дальше, не оглядываясь.
Потом всё смешалось, порвалось на отдельные картинки, не связанные друг с другом ни временем, ни местом.
Вот связки сухих трав, свисающие с перекладины над головой. Они лезут в лицо, мешают сосредоточиться. Темно так, что приходится рубить наугад. Но вокруг сгрудилось столько мешающих друг другу, что все удары находят цель.
Вот жёсткая глина скрипит под лопатками: всё-таки повалили на пол и сейчас будут добивать. Вот чудовищный запах чеснока и жареной баранины из раззявленного рта: один из белых бурнусов взгромоздился на грудь и тянется к горлу гнилыми зубами. Руки прижаты к полу, меч выбит и отлетел куда-то под стол. Какой же он тяжёлый — мелькает в голове.
Вот скорченное тело под ногами. Оно истыкано ножом, который, в конце концов, удалось вытащить из сапога. Хороший нож — лёгкий и острый, как жало осы. Жаль, что он застрял в чужом черепе и вырвался из скользких от крови пальцев. А ведь казалось, что всё, конец.
Где-то в промежутках между этими картинками потерялись Гвидо и другие гвардейцы, что бились рядом. Теодор не запомнил, как и куда они исчезли. Он был так занят врагами, лезущими со всех сторон, что только отступив в самый дальний угол фундука, понял вдруг: рядом никого нет. Дальше были только безумные пляски на массивном столе и удары по тянущимся из темноты рукам. А потом толчок под колени, сваливший на пол, прямо под ноги воющей толпе.
Потом Теодор долго плавал во мраке, душном, как сон больного лихорадкой. Голова гудела, из-за гула пробивались тягучие голоса, говорящие на незнакомом наречии. Потом голоса стали громче, злее, и пришла мысль зажать уши. К своему удивлению, Теодор не смог этого: руки не подчинились.
А когда заплутавшая душа вернулась в покинутое тело, то принесла с собой невыносимую боль. Теодор взвыл, но рот оказался забит чем-то жёстким. Похоже, что принц лежал на животе со связанными за спиной руками, свисая с чего-то тёплого — и это нечто двигалось. Ноги и голова болтались на весу, подпрыгивая в такт движению. В виски тяжело била застоявшаяся кровь. Затылок пекло огнём: никто и не подумал закрыть его от солнца.
Это лошадь, понял вдруг Теодор, вцепившись зубами в сухую штуку во рту. Кусок дерева, подобранный под ногами — вот что это. Пустынники всегда используют кусок дерева вместо кляпа: засунув его в рот, туго перевязывают челюсти лоскутом ткани. Получается крепко, надёжно: не выплюнуть, не разжевать. А ещё пустынники всегда перевозят пленных именно так: выкрутив руки за спину и перекинув через седло вниз лицом.
Сначала принц попробовал затолкать кляп глубже в горло, в надежде перекрыть воздух. Но не вышло: деревяшка приросла к пересохшему нёбу. Тогда он сосредоточился на крови, бьющей в виски. Спустя некоторое время ему стало казаться, что удары стали сильнее: голова была готова взорваться. Взмолившись Гаалу, чтобы это произошло быстрее, Теодор стал ждать смерти. Поэтому пропустил момент, когда лошадь остановилась, и его швырнули на песок.
Сильные руки, пахнущие верблюжьим потом, сорвали с головы платок, закрывавший глаза, и по ним безжалостно полоснуло светом. Принц заморгал, но жжение под воспалёнными веками от этого лишь усилилось. Налетевший ветер запустил в лицо пригоршню мелкой, едкой пыли.
Потом те же руки размотали повязку и выдернули изо рта постылую деревяшку, а вместе с ней чуть не половину языка. При этом едва не вывихнули челюсть — очень, очень грубая работа. Кажется, они не собираются со мной церемониться — подумал Теодор, сплёвывая кровь в песок. Может, они не знают кто я такой? Хорошо — тогда смерть будет быстрой.