— Да, — тихо ответил гвардеец. — Уверен.
Лица у Гвидо не было. Вместо него на Теодора смотрела сама смерть. Кожа наполовину была содрана до костей, наполовину сгорела и отвалилась, обнажая сочившееся сукровицей мясо. Уцелел только один глаз, на который падала грязная, слипшаяся от крови, чёлка. Секунду принц смотрел в него, пытаясь отыскать хоть что-то: страх, раскаяние, намёк на сожаление. Но не увидел — там, внутри, была только пустота.
— Что, молчишь? — спросил Чага, сложив руки на груди. — Или этого ты тоже не знаешь? А он тебя знает, как я погляжу.
— Вместе до самого конца, — пробормотал принц. Пустота внутри единственного глаза не дрогнула. — Спиной к спине.
— Что? — Не разобрав, Чага нагнулся ниже.
— Убери это от меня, говорю, — брезгливо сказал Теодор. — Будь, по-твоему: я — сын короля Мануила. Отец заплатит за меня щедрый выкуп. Но тебя это уже не спасёт, тысячник Чага.
— Посмотрим, — ответил донельзя довольный собой тысячник, спрыгнув с коня и передав поводья телохранителю. Подойдя к обрубку, который раньше носил имя Гвидо, Чага вытащил из-под плаща кривую саблю и неспешно замахнулся. Теодор зажмурился, и вовремя: тёплая кровь брызнула на лицо щедро, от души. Так и было задумано, наверное.
— Это твоё, — сказал тысячник, обращаясь к рыжей. Чага держал отрубленную голову за длинные волосы в некотором отдалении от себя — чтобы не забрызгаться. — Можешь повесить её у стремени.
— Благодарю, — сказала та. — Было бы лучше, если бы ты отдал мне принца.
— Он принадлежит Рабу Первого. Ты же знаешь.
— Как несправедливо, — посетовала рыжая. — Тысячи девушек умирают, так и не встретив сына короля. А мне повезло: он не только попался на пути, но даже позвал с собой. Обидно отдавать его, Чага, тем более такому козлу, как ты.
— Говорите на своём языке, — сказал Теодор, глядя, как телохранители придирчиво разглядывают обрывки доспехов, срезанные с безголового тела. — Не трудитесь: мне плевать на ваши оскорбления. Дайте лучше воды.
— Ты прав, сын Мануила, — сказал Чага. — Ни к чему тебе слышать лишнего. И вода тебе тоже ни к чему: самим не хватает. А ну-ка…
В голову ударило что-то тяжёлое, даря долгожданное забытьё — лёгкое, звенящее. Из темноты выплыло лицо Кеваны, улыбнулось и исчезло. Потом во рту снова оказалась деревяшка, и довольный голос Чаги сообщил, что дорога будет долгой. Пусть, вяло подумал принц. Тем больше шансов умереть.
Но он не умер. Несмотря на то, что долго не давали еды, а водой лишь смачивали губы — пересохшие, полопавшиеся от жары. На шестой день Теодор перестал чувствовать своё тело. Ему стало казаться, что он невесом и парит над пустыней, словно лёгкое облако. Возможно, вскоре пришла бы и долгожданная смерть, если бы на седьмую ночь на горизонте не загорелись огни. Это и был потаённый оазис, к которому шло войско.
Теодор поднял голову. Там, высоко, был виден кусок неба, разделённого на квадраты деревянной решёткой. Сколько же прошло времени? Сколько раз цвет неба менялся на чёрный?
Сначала, для того, чтобы вести счёт прожитым дням, принц пытался выцарапывать палочки на стенах. Но глина была слишком твёрдой — не глина, а камень. Ногти ломались, и тогда Теодор стал рисовать на стене полоски единственной доступной ему краской: собственной кровью. Они и сейчас были заметны — девять неровных линий. А на десятый день решётка неожиданно поднялась.
Ноги не держали. Теодор чувствовал их бесполезную тяжесть, но не мог использовать в качестве опоры. За неделю, проведённую на спине лошади и ещё девять дней на тесном дне ямы, все мышцы одеревенели. Пока его тащили, взяв под плечи, принц отстранённо наблюдал, как отнявшиеся ноги оставляют на песке длинные волнистые дорожки.
Потом худые горбоносые старухи содрали с принца провонявшие лохмотья и стали оттирать с кожи грязь мелким сухим песком. Тело горело, но Теодор терпел, стиснув зубы. Остро пахло корицей и мочой — то ли от старух, то ли от него самого. А может, от кучи верблюжьей шерсти, сваленной в углу.
В конце концов, его оставили в покое, бросив на голые колени скомканную рубаху. И даже развязали руки, чтобы смог одеться. Теодор провёл это время, растирая запястья. Старухи вернулись к оставленной шерсти, и, усевшись на корточки, принялись щипать из неё колючки.
Возвратившиеся охранники подняли принца и натянули на него рубаху, длинную, открывающую лишь пятки. И снова куда-то поволокли — сквозь длинные коридоры, мимо засаленных ковров из верблюжьей шерсти, мимо чудовищных запахов. Сначала Теодор пытался запоминать дорогу — так, на всякий случай. Потом бросил. Это строение напоминало гнездо, которое делают крысы из обрывков тряпок, прутьев и прочего хлама. Нет ни входов, ни выходов — только скрученные, переплетённые между собой стены.