— А откуда мне знать, что этот охотник плохой?
"Можешь поверить мне на слово. Можешь спросить у него сам. Можешь вообще пройти мимо. Не могу посоветовать, какая смерть лучше: замёрзнуть, или стать жертвой изувера. Дело вкуса".
— То есть ты предлагаешь убить человека просто, чтобы не рисковать?
"Я предлагаю пойти и взять то, что тебе необходимо. Скажи честно, сын кузнеца — кого тебе жаль больше? Этого охотника или себя? Ты еле стоишь на ногах. А он спит у огня, завернувшись в твой плащ".
— Он не мой, — невнятно пробормотал Вьяла.
"Раз он тебе нужен — значит, он твой. Начинай привыкать к этой мысли, сын кузнеца. Пойдёшь и заберёшь его? Или предпочитаешь загнуться от холода?"
— Это всё неправильно… — Мальчик закрыл глаза и лихорадочно замотал головой, не желая слушать. — Так нельзя. Ты учишь меня плохому…
"А куда подевались все те, кто учил тебя хорошему?"
Ничего не ответив, Вьяла растянулся на листьях, лицом к небу. Его широко раскрытые глаза глядели на звёзды, такие же далёкие, как искорка внизу.
— Я не смогу, — сказал он, наконец, шмыгнув носом.
"Я тебя научу. Может, это и неприятно, но вовсе не трудно. Не сложнее, чем зарубить курицу. Если не углубляться, то отличие всего лишь в размерах".
Нужная ветка нашлась сразу: лежала прямо на пути. Она уже подсохла и стала жёсткой, но ещё сохраняла упругость. И, самое главное — эта ветка была удачно обломана на конце, не надо затачивать.
"Подойдёт. Обжечь бы её ещё, для твёрдости. Спускайся".
Жёлтая искорка костра мелькала перед глазами, словно огонь путеводного маяка. Она пропадала, когда мальчик спускался в очередной овраг, и вспыхивала снова, не давая сбиться с пути. С каждым шагом она становилась ближе и ярче.
"Стой", — скомандовал голос, и Вьяла послушно застыл на границе мрака и тусклого света, который отбрасывал потухающий костёр. Отсюда уже можно было разглядеть неясные очертания тела, развалившегося на подстеленном плаще. Вроде ничего страшного: если не приглядываться и не задумываться, издали очень похоже на большую кучу листьев.
"Вот именно: не задумывайся и не приглядывайся. Отдышись и успокой своё маленькое сердечко. У тебя будет только один шанс нанести удар. Если рука дрогнет, ты не пробьёшь кожу, а просто переломаешь ему хрящи гортани.
"Не стану", — заставил себя подумать Вьяла.
"Хорошо. Теперь подойди к костру и положи в него палку, острым концом в огонь. Покручивай её, старайся, чтобы она не загорелась, а только обуглилась. И под ноги смотри. Просмотришь сухой сучок, и ты мертвец, сын кузнеца".
По мере того, как костёр и лежащий подле человек приближались, мальчик чувствовал, как чьи-то холодные пальцы всё сильнее сжимают его грудь.
"Страх — всего лишь эмоция. Со временем ты научишься не обращать на него внимания. Пока же тебе надо понять вот что: если другие эмоции просто бесполезны, эта очень вредна. Она способна толкнуть тебя под руку в самый важный момент — как сейчас, например. О чём ты думаешь?"
"Ни о чём", — подумал Вьяла, погружая палку в угли.
"Не лги. Неужели ты до сих пор не понял, что это бесполезно? Перестань держаться за прошлое: твой дом сгорел, родители убиты, а прошлая жизнь уничтожена. Если хочешь жить — придётся меняться. Так о чём ты думаешь?"
"О его детях".
"Ты точно знаешь, что они у него есть?"
"Нет. Но я представил…"
"Представил, как они будут ждать его с охоты — голодные, замёрзшие, заплаканные? Скажи, сын кузнеца, почему ты отказываешься от своего плаща и горячей еды ради каких-то детей, которых сам же и выдумал?"
Охотник лежал удачно: запрокинув подбородок и беззащитно выставив острый кадык. В последний момент он что-то почувствовал: открыл глаза и попытался откатиться в сторону. Но это запоздалое движение не спасло его. Вьяла с криком опустил дымящееся остриё вниз — наугад, торопясь не успеть. И нечаянно попал туда, куда надо. Так всегда и бывает.
Обожженная на чужом огне палка легко пробила и кожу и трахею — зря голос беспокоился. Сбив Вьялу с ног, раненый ухватился за неё, вырвал из развороченного горла и отбросил прочь. Кровь хлынула из раны тугими толчками, струясь между прижатыми к шее пальцами. Закрыв глаза, Вьяла слушал, как она выливается и кусал руки, давя желание кричать. Сейчас он сам предпочёл бы умереть, только бы не слышать этого тошнотворного чавканья.
Спустя какое-то время мужчина поднялся и, хрипя, заковылял куда-то в темноту. Потом вдали затрещали ветки, не выдержавшие вес грузного тела. Страшное чавканье превратилось в бесконечно долгое шипение: это сквозь дырку в горле выходил последний воздух. В конце концов, оно утихло, и только тогда Вьяла позволил себе не сдерживать крик.