"Хватит", — приказал голос, когда крик превратился в вой, а внутренности скрутила злая колючая судорога. — "Довольно, сын кузнеца. Это твой первый, но далеко не последний. Со временем привыкнешь".
— Ты заставил меня сделать это, — прошептал мальчик, сжимая в кулаках подобранные с земли листья, разминая их в труху. — Ты заставил, а я не хотел.
"Дело сделано. Уже поздно жалеть о чём-либо. Покопайся в его сумке: там должно быть вяленое мясо".
— Я не смогу есть… После всего этого…
"Конечно, сможешь. Если, наконец, перестанешь жалеть себя. Потом заворачивайся в плащ и ложись спать. На сегодня с тебя хватит".
Походная сумка лежала в головах. Внутри оказался небольшой, но острый нож. А вот мясо было слишком жёстким — не разжуёшь, пока само не разбухнет от голодной слюны. Хорошо ещё, что порезано на тонкие полоски. Бросаешь одну такую в рот и ждёшь, преодолевая желание проглотить, не жуя.
Как не уговаривал себя, с трудом проглоченное едва не изверглось обратно, когда рука, коснувшаяся плаща, легла на что-то липкое и остывающее. Вьяла снова завыл, теперь от ненависти к себе. Немного отдышавшись, он собрался с духом и всё же сумел перевернуть плащ, не вляпавшись в кровь.
Подбой вонял чужим потом и прогорклым салом. Такое сочетание запахов неожиданно успокоило мальчика: пахло живым человеком, домом. Стоило расслабиться, как перед глазами возник улыбающийся отец, приобнял за плечи, потрепал за щёку. И Вьяла улыбнулся в ответ, сначала несмело, потом всё шире.
В эту ночь голос больше не сказал ни одного слова. Костёр к рассвету потух, и лёгкий ветерок стал деловито засыпать лесную полянку серым пеплом. Мальчик спал, закутавшись в плащ убитого им мужчины, спал неподвижно и тихо, дыша редко и неглубоко. И ему ничего не снилось.
А утром всё вдруг стало по-другому: дурные мысли ушли. Страх и брезгливость не исчезли, но поблёкли и спрятались на самой глубине души.
"Соскреби её ножом", — посоветовал голос. Весьма кстати посоветовал: в попытке сковырнуть с плаща засохшую кровь мальчик сломал два ногтя.
— Плащ слишком большой, — сказал мальчик, придирчиво оглядывая скомканную ткань, сплошь покрытую бурыми пятнами. — Можно, я отрежу от него ножом, сколько мне надо?
"Делай, что хочешь", — фыркнул голос. — " Он же твой".
Кромсал плащ Вьяла долго: раздумывал, примеривался. Дело было не только в том, чтобы вырезать наиболее чистый кусок. Дело было ещё и в другом — и проклятый голос не преминул напомнить об этом.
"Не тяни время. Охотник и так уже сильно окоченел".
Ничего не отвечая, Вьяла зажал нож между голых коленей и растянул вырезанный кусок ткани на земле. Нормально, вроде бы: укроет с головы до пяток. Вот бы ещё подогнуть край и пропустить сквозь него кожаный шнурок, чтобы удобнее держался на плечах. Жаль, что в сумке нет ни иглы, ни высушенных жил — подшить загнутый край нечем.
"Не тяни. Чем дольше тянешь, тем будет труднее".
Охотник упал у самого края колючих зарослей. Лежал ничком, уткнувшись свёрнутой головой в ветки, покрытые тонкими иглами. Если не наклоняться, видно только исцарапанную щёку и глаз, в котором навсегда застыла злоба. Труп изрядно окоченел, да и весит немало. Стащить с него одежду не получится.
"Тебе придётся. Нужна одежда и обувь — чтобы не привлекать внимания".
— Ты, должно быть, уже забыл, каково это — иметь тело. Посмотри на куртку и сапоги — я же утону в них. Ты бы ещё велел взять его лук, чтобы не привлекать внимания. Любой встречный поймёт, что я не смогу натянуть тетивы.
"И что ты собираешься делать?" — спросил голос. Сказанное скорее позабавило его, чем удивило. — "Не пойдёшь же босиком?"
— Вырежу из куртки со спины два лоскута кожи, — ответил Вьяла, поигрывая ножом. — Примотаю к ногам его обмотками. Пошарю за пазухой, если подлезу. Заберу сумку, огниво, пару шкур и наконечники стрел. Больше не унесу.
"Давай", — слишком легко согласился голос. Его, как обычно, не поймёшь: то ли смеётся, то ли злится за то, что не послушался.
К пустынной дороге Вьяла вышел утром третьего дня, сделав большой крюк, чтобы обогнуть болота. Петляя между холмов, она вела вверх, в горы. Мрачный лес замер в паре сотен шагов от обочины. Впереди корчились только редкие сосенки, чьи стволы были искривлены налипшим прошлой зимой снегом.
Подвязав ремешок, мальчик выпрямился. Обещанная голосом повозка ещё тряслась по ухабам где-то неподалёку. Можно отдышаться и перепроверить нехитрый скарб: не вывалилось ли что по пути? Две бобровые шкуры, высушенные нехитрым способом: растянул на ветках подальше от костра и жди, пока из меха уйдёт влага. Пять острых железных наконечников, огниво, да полюбившийся нож, тёмное узкое лезвие с клювастым загибом. Всё, вроде бы.