— Семьи выставят на стены шесть тысяч наёмников, — парировал наместник. Как только пошла торговля, куда-то подевалась нервная скованность. Теперь он чувствовал себя полностью в своей стихии: словно рядился за партию рабов с упёртым бастийцем. — Выходит всего четверо твоих солдат на одного нашего. Перевес не так уж велик.
— Наёмники, — презрительно поморщился Мануил. — Они не помогли Цирте, не спасут и твой город, Карго.
— Циртийцы были слишком жадными. — Наместник почувствовал, как его поднимает над землёй знакомая сила: это проснулся азарт, непременный атрибут хорошего торга. — Семьи не допустят такой ошибки. Эти варвары заработают столько, сколько им не заработать за всю жизнь в их вонючих лесах. Чтобы получить плату, они станут биться насмерть. Тем более, что отступать некуда.
— Я сказал, что пройду через остальные ворота и сделаю это. — Мануил махнул рукой, демонстрируя усталость от бесполезного перекидывания словами. — Тебе не переубедить меня, Карго, а все твои дары — всего лишь злая насмешка.
— У меня есть ещё один дар, — осторожно сказал наместник. Вот он, момент истины, ради которого и была задумана эта игра с диким барсом.
— Какой же? — удивлённо поднял бровь Мануил. — Я больше ничего не вижу. Твои руки пусты.
— Эту вещь нельзя увидеть, — торжественно произнёс наместник. — Однако без неё всё остальное теряет свою цену. Король Мануил, я принёс тебе в дар мир.
— До чего же вы, люди Запада, настырны, — мрачно отозвался Мануил. — Я же сказал тебе: никакого мира не будет. Я обещал своей жене завоевать Утику и собираюсь сдержать своё слово. Иди, и умри на стенах, или беги — мне всё равно.
— Ты обещал жене завоевать Утику. — Наместник сложил руки на груди, крест-накрест, в старом, как мир жесте, призывая помощь богов и предков. — Но ты не обещал отдать ей этот город. Это две разные вещи.
— Тебе следует убрать со своего знамени быка, — сказал король, помолчав. — И приказать нарисовать изображение языка: это отразит твою суть куда точнее. Должно быть, ты способен уговорить даже голодного барса, Карго — он сдохнет с голода, но тебя не тронет. Что ты предлагаешь, торговец?
— Оставь завоёванную Утику жителям города, — попросил наместник, а внутри всё сжалось. — Семьи поклянутся тебе в верности и станут платить десятину. А также выставят три тысячи наёмников по первому требованию.
— Треть, — сказал Мануил, играя желваками. — Будут платить не десятину, а треть. И выставят не три тысячи наёмников, а шесть — смогли же вы нанять столько против меня. А ты, Карго, станешь мои наместником и будешь исполнять присланные распоряжения с должным усердием. Пусть боги даруют тебе мудрость не пасть жертвой моего гнева. Вот мои условия, других не будет.
— Я должен обсудить твои слова с другими семьями, — сказал наместник, чувствуя себя лимоном, выжатым до капли.
— У тебя есть время до заката, — сказал Мануил, наклонившись, чтобы почесать пятку. — Может, я и не возьму Утику, но разорю её округу так, что здесь ничего не вырастет ещё очень долго. И вы станете тратить ваше золото на закупки зерна, а не наёмников. А когда ваше золото закончится, я вернусь.
На этом торг и закончился — редкий случай, когда Белого Барса остановили не стены и копья, а простое человеческое слово. Во всяком случае, так гласила легенда, нарисованная на стене, красивая и лживая, как и все легенды.
Эта фреска была последней: места на стенах больше не было. Кроме небольшого участка у самого входа — возможно там и уместилась бы ещё одна. Но, похоже, появится она не скоро: если Утика превратится в груду развалин, рисовать фрески будет некому. Если же Карго одержат победу, то эта победа будет не из тех, что рисуют на стенах.
— Однажды я уговорил голодного барса, — сказал наместник, и ему понравилось, как прозвучал его голос. Словно где-то недалеко взревела боевая труба, зычно, раскатисто. — Так кого же мне бояться сейчас? Какого-то сотника?
Двери не поддались: были заперты снаружи. Подчиняясь закипающей в груди злости, наместник пнул их ногой. Тяжёлые деревянные створки закачались, а за ними послышались торопливые шаги и лязг оружия. Что ж, если охрана поставлена у чёрного входа, значит, должна быть и у парадного.