— Нет, господин, — смиренно ответил Шахрар, привалившись к стене. — Теодор очень далеко отсюда. Вас действительно срочно желает видеть отец. Вот приказ короля, господин, извольте ознакомиться. Да отпустите же его, что вы ему локти выворачиваете! Это же ваш принц, идиоты!
— Кто ты такой? — спросил Андроник, настойчиво стряхивая с себя потные руки. — Я не помню тебя.
— Зато я помню вас, господин. Я был оруженосцем вашего… хм… друга. Его звали Десмонд. Если вы ещё не изволили забыть это имя, господин.
— Десмонд. — Андроник устало потёр лоб. — Да, кажется, припоминаю… Один из моих миньонов. Если это так, значит, тебе можно доверять — брат обошёлся с этим Десмондом весьма круто. Проклятье! Да уберите вы от меня к Рогатому свои руки! Карго, я требую объяснений!
— Прочитай письмо, сынок, — ответил наместник бесцветным голосом. — Поверь: я сам не рад.
Как только письмо очутилось в руках Андроника, с ним произошла разительная перемена.
— Плохи твои дела, наместник, — скривился он, быстро пробежав глазами по написанному. В чёрных глазах растаяли льдинки, намороженные страхом, и зажглись злые острые огоньки. — Да, это приказ короля. Но почему меня скрутили, как преступника? Почему не предупредили заранее? Должно быть, тебе захотелось насладиться моей беспомощностью? Захотелось унизить напоследок? Знай, Карго: я не забуду тебе этого.
— Извини, сынок, — повторил наместник, не открывая глаз. — Что случилось, то случилось. Теперь ничего не поделаешь, понимаешь?
— Как всё прошло? — Магон изо всех сил старался придать голосу обычное для себя безразличие, но получилось плохо. Равнодушие — вещь, которую очень трудно подделать.
Смотреть на рожу Нюхача не было сил. Даже вид обшарпанных стен вызывал тошноту — что уж говорить о грязном рябом лице с дырой на месте давно отрезанного носа. Впрочем, дело было не только в Нюхаче. Слишком много вина, слишком много чёрных мыслей, слишком много злости — если смешивать это всю ночь, любое утро заведомо станет поганым.
— Гладко, — просипел убийца. — Всё, как договаривались: вошёл, порезал пятерых сонных, намалевал буквы, что вы велели, господин. Кровью, на самых видных местах. Я своё дело знаю, не сомневайтесь.
— Надеюсь, ты не светил там своей мерзкой рожей, — процедил Магон, глядя сквозь толстое стекло, покрытое засохшим голубиным помётом. Контуры храма на другой стороне улочки казались нечёткими и расплывчатыми. А может, просто было ещё слишком темно: всего лишь пятый час утра. Время, когда мир становится бесцветным и зыбким, как мокрый песок.
— Не светил. — Нюхач довольно захрюкал. — Закутался в их проклятые тряпки с головы до ног. Удобная одежда: ни за что не опознают, пока не поймают за руку. Эх, как же я сам-то не додумался работать под чёрных! Не голова у вас, господин, а прямо горшок с золотом!
— Я знаю, — пришлось ответить Магону. — Надеюсь, что ты не пропустил ни одной буквы в словах, которые должен был написать. Накаррейцы, не умеющие писать на своём языке — весьма подозрительная штука.
Рядом с локтём стоял кубок. Не любимый, серебряный с узором, а оловянный, гладкий, обычный. Он до краёв был полон пахучей красной жидкостью, похожей на обычную бурду, что разливают в тавернах такого пошиба. Однако на деле вино было сладким циртийским, тридцатилетней выдержки, по две золотые меры за небольшую амфору. Эта амфора стояла поодаль, почти полная. С узкого горлышка свисали обрывки верёвки со следами сургуча — всё, что осталось от печати, сорванной второпях.
— Я не написал ни одной закорючки, господин. — Нюхач был доволен собой, а может, его хорошее настроение подогревал вид пухлого холщового мешочка в руках Магона. Там что-то звенело и тёрлось друг о друга, в этом мешочке. — Всё сделали чёрные. Настоящие чёрные, я имею в виду.
— Настоящие чёрные? — Магон, пересилив себя, всё же поднял глаза, поддерживая гудящую голову за правый висок. — Ты обезумел, что ли, Нюхач? Я велел тебе работать в одиночку, безносый! Какие ещё чёрные?
— Да так, местные полукровки, — небрежно бросил Нюхач. Его липкий взгляд уткнулся в распечатанную амфору и приклеился к её гладким глиняным бокам. — Они трутся рядом с моими ребятами — делают за любую медь самую грязную работу. Никто не станет искать их: они никому не нужны.
— Мне следовало заподозрить неладное, когда ты слишком быстро запомнил нарисованные в пыли знаки. — Магон, поморщившись, потёр виски. — Теперь понятно: ты вообще не собирался их запоминать.