— Эй, Ронд! — вполголоса позвал Кормчий, и внизу медленно разгорелось блёклое пламя маленького походного светильника. — Нужно больше огня. Ты перестарался — я сейчас себе все ноги переломаю.
— Простите, господин. Это просто мера предосторожности.
— Разве хозяин не позаботился о постояльцах?
— В таверне никого нет, господин. Просто городская стража, наверняка, уже усилила патрули. Вдруг один из них увидит свет и решит зайти на огонёк?
— Что налито в твоей лампе? — спросил Магон, спустившись вниз. Рассеянный свет и впрямь имел необычный оттенок: зеленоватый, холодный и безжизненный, напоминающий о сырых гнилушках и голодных призраках.
— Просто горное масло с кое-какими добавками, — ответил Ронд, от которого было видно только ноги и часть плаща. — Издалека свет почти незаметен. Не разглядеть с пятидесяти шагов. Дверь в той стороне, господин, а это — коридор.
— Где хозяин? — спросил Кормчий, и Ронд вместо ответа махнул фонарём вправо. Гнилой свет вырвал из темноты часть потолка, обрисовав контуры высокой арки. На полу, прямо на пороге, лежало что-то серое и скрюченное, из-под него растекалась чёрная лужа. Магон заморгал, приглядываясь, но Ронд уже убрал фонарь, и стало ещё темнее, чем было.
— Извини, — сказал Магон темноте. — Ты всегда был нелюбопытен и весьма полезен. Но я не могу рисковать: ты видел безносого. Изуродуй им лица, Ронд, и подожги таверну. Сильно не торопись, но и не мешкай. Сделав дело, тут же уходи. Меня с Хейгой не жди. Даю тебе на всё тысячу ударов сердца.
— Чьего сердца, господин?
— Твоего, конечно. Оно у тебя всегда бьётся медленно, что бы ни случилось.
Улица была тиха и безлюдна, словно пролегала не через многотысячный Город, а лежала поперёк одной из южных пустынь. Это впечатление поддерживали трели многочисленных сверчков, живущих в трещинах на стенах. Дома пахли сыростью и ночной прохладой — камень уже остыл. Вообще на свежем воздухе было немного зябко. Казалось немыслимым, что через несколько часов этот же воздух станет плавиться от зноя.
— Подожди меня здесь, — сказал Магон, отстраняя Хейгу, который уже взялся за дверное кольцо. — Я сам сделаю это.
— Господин уверен? — озадаченно проскрипел сбитый с толка телохранитель.
— Нет, — честно ответил Кормчий и шагнул за дверь.
Воздух внутри был насыщен обычными для храма ароматами: мускус, мирро, камфара. Само помещение казалось лишь немного просторней той комнаты в таверне, где упокоился незабвенный Нюхач. Вряд ли здесь могло уместиться одновременно больше дюжины молящихся.
Магон повертел головой, пытаясь уловить источник запахов, но так и не уловил. Курильни вокруг идола Гаала, невысокого, в локоть, были потушены, едва тлеющие светильники питались обычным жиром. Скорее всего, ароматы благовоний за долгие годы впитались в стены, увешанные коврами.
— Хорошо тебе, — с завистью сказал Магон, глядя в чёрные опаловые глаза бога. — Все тебя боятся. Никто не отравит за обедом, никто не воткнёт нож из-за угла — ты же бессмертный! Может, Валидат и прав: если есть возможность стать богом, отчего бы не попытаться?
Звук его голоса достиг самого тёмного угла комнаты, отгороженного ширмой из плотной ткани. За ней возникло суетливое движение. Магон подождал, и спустя несколько мгновений из-за ширмы показалась голова немолодого мужчины. Его всклокоченные волосы были мокрыми от ночного пота.
— Кто здесь? — проговорил он испуганным шёпотом. — Уходите! Это бедный храм, здесь вам взять нечего!
— Я пришёл не воровать, — успокоил его Кормчий, не отрывая взгляд от тускло блистающего идола. — Поверь, коген, я достаточно богат. Мне нет необходимости воровать из храмов.
— Да? — только и смог ответить ошарашенный коген. — А зачем тогда? Сейчас время тёмной половины. Ещё не рассвело, и храм закрыт для молящихся.
— Я пришёл не молиться.
— А зачем? — Коген потёр глаза и неуверенно прибавил: — Господин…
— Просто не спалось, — пожал плечами Магон. — Скажи, коген — что ты видишь, когда смотришь на своего бога?
— Господин решил принести жертву? — Похоже, жрец ещё не отошёл от сна, да и вряд ли отличался большим умом даже при свете дня. — Надо подождать до рассвета. Приносить жертву ночью нельзя — это большое святотатство.
— Я не желаю приносить никакую жертву, — брезгливо процедил Магон. — Вы уже совсем обнаглели, попрошайки… Привыкли, чтобы вам жертвовали, жертвовали… Мне вот за всю жизнь никто не пожертвовал даже медной меры.