— Чего уставился? Хочешь напомнить мне про Ватаскаласку? Не надо: я отлично помню всё сам.
Кроваво-красный плащ и парадные золочёные доспехи капитана-комита. Длинные шпоры, загнутые вниз. Бешено храпящий жеребец, чёрный, как полночь. Латные перчатки, украшенные полированной медью, переливающейся в лучах всходящего солнца. Красиво и волнительно — словно предстоит не атака на укреплённый лагерь, а торжественный выезд.
Отец, напротив, одет скучно и пресно. На нём мешкообразная мантия мышиного цвета, да и выражение лица под стать одежде: недовольное, заспанное.
— Только прикажи, повелитель, и Святой отряд втопчет их в грязь, — Мануилу нравится, как звучат его слова: в них слышится визг боевых дудок и рокот барабанов. Желание победы бурлит в нём, как шалая весенняя вода.
Но отец вовсе не разделяет его восторженности.
— Лагерь будет брать пехота, — говорит он, неопределённо махнув рукой.
Суффет, что стоит по правую руку, слегка дотрагивается до груди сжатым кулаком и обращается в слух. На нём серый выпуклый нагрудник из прочного железа, а в руках — глухой шлем с тонкой прорезью для глаз. Только сейчас Мануил начинает понимать, что предстоит серьёзный бой, а его Святой отряд, по всему, остаётся в стороне. Проклятье…
И отец подтверждает его худшие опасения.
— Когда падут ворота и стены, в дело вступит твоя конница. — Капитан наёмников кивает, еле заметно. — Зачищайте лагерь так, чтобы не осталось никого живого. Пленных не брать: из чёрных получаются никчёмные рабы.
— Да, повелитель. — Капитан наёмников кланяется отцу. В его раскосых глазах — спокойствие и безмятежность. — Осмелюсь ли я напомнить об их коннице? Мои разведчики доносят, что её у дикарей не меньше трёх тысяч.
— Она спрятана за холмом, — насупив брови, говорит отец. Его речь отрывиста и невнятна, будто короля душит гнев на врага, попытавшегося провести его такой никчёмной хитростью. — Дикари задумали ударить в спину моей пехоте, когда она увязнет у стен лагеря. Дадим чёрным сделать это. А тем временем мой сын обойдёт холм и ударит в спину им.
Все взгляды обращены на Мануила, но он не собирается салютовать королю, а значит, не принимает приказа. Отец недобро прищуривается.
— Ты, должно быть, мечтаешь умереть на копьях их пехоты. Что ж — иди и сделай это. Но я не могу позволить тебе забрать в Шеол лучших воинов королевства. Сегодня там будут дохнуть только наёмники: этой швали за рекой запасено на сто лет. Так кем ты собираешься командовать: цветом моей армии, или варварами? Если идёшь с наёмниками — передай командование сотнику.
Наступает тяжёлое звенящее молчание — словно собирается большая гроза. Мануил разворачивается и выходит из палатки, путаясь своими нелепыми шпорами в уложенных на полу коврах. Отец провожает его долгим взглядом.
Со всех сторон гудят боевые дудки. Лагерь похож на растревоженное гнездовье чаек: вокруг суета и гомон, сквозь который пробиваются хриплые крики командиров. Выбегающие из палаток пехотинцы строятся по сотням и ждут очереди на марш. Они поднимаются на носках и вытягивают шеи, будто горячие жеребцы перед случкой. Им, по всему, не терпится умереть за своего короля. Из-за холмов нерешительно выглядывает жёлтый полукруг поднимающегося солнца.
Пока пехота штурмует лагерь, оно успевает подняться довольно высоко. Его лучи нагревают золочёную броню, и поддоспешник становится мокрым от пота. Хотя Святой отряд спрятан в низине и картину боя видят лишь разведчики, оседлавшие гребень холма, её можно представить по долетающим звукам. Там, кажется, разверзся Шеол. Треск щитов и копий, глухие удары тарана, дикий многоголосый вой — всё это звучит так, словно стоишь в самой гуще боя.
Лагерь штурмует десять тысяч человек, но он всё ещё держится. Вместо его стен рушится терпение Мануила. Устав ждать, он говорит сотнику:
— Мы атакуем. Обогнём холм с двух сторон и возьмём чёрных в клещи.
— Капитан-комит, у нас есть приказ короля: стоять, пока они не ударят первыми. — Сотник бледен, но твёрд.
— Здесь я отдаю приказы, — отвечает Мануил, и уже через минуту его заскучавший жеребец несётся сквозь желтоватую равнину, выбивая из неё комья сухой земли. Сейчас капитан-комит по-настоящему счастлив. Так, наверное, чувствует себя стрела, спущенная с тетивы.
На гребне надвигающегося холма вырастает несколько мельтешащих точек: верховые дозоры чёрных заметили атакующих гвардейцев. Значит, отец прав: их конница действительно спрятана за холмом. Славно.
Кричать бесполезно: тысячи копыт бьют в землю долины с таким грохотом, что кажется, сзади рокочут раскаты грома. На скаку Мануил поднимает руку, показывая на врага — сотники должны заметить этот жест. И они замечают: от общей лавины отделяется небольшой ручеёк, который спешит к холму. Остальные всадники уже готовы повернуть влево. Чтобы не потерять из вида тех, кто атакует дозорных, Мануил разворачивается в седле и видит…