— Стража! — прохрипел он из последних сил. — Тридцать восьмой…
Чёрные пальцы осторожно вытащили из негнущихся пальцев церемониальный меч. Не порви перевязь — захотел сказать капитан, но поперхнулся: кровь пошла ртом.
— Эй, Ронд! — Откуда-то сзади раздался знакомый гнусавый голос. Капитан дёрнулся, но ласковые тёплые ладони не пустили, просто погладили по голове: лежи, скоро уже всё. — Чего с этим возишься? Давай я!
— Спокойно, Хейга! — ответил ему голос рябого стражника. — Надо сделать так, чтобы подумали, что они друг друга… Дай-ка мне капитанский меч.
Перед глазами крутились ускоряющейся спиралью чужие лица: судьи, лейтенанта, дочки. Потом раздался свист рассекаемого металлом воздуха, глухой удар и приглушённый визг, в котором не было уже ничего человеческого.
— А дрянной мечишко-то… Обломился между рёбер.
— Так он только для красоты, дубина. А то, что обломился — это даже хорошо. Наш доблестный капитан храбро сражался, но смог убить только одного злодея. Остальные трусливо бежали. Ножик не забудь — вложи этому в руку…
— Да знаю я…
— Да в левую же, Хейга! Всем известно, что Нур — левша. Что с тобой сегодня такое? Не выспался?
— Давно, наверное, никого не убивал. Теряю навыки.
Я у себя в саду — понял вдруг капитан. Заснул на любимом ложе под кипарисами, перебрав нисибисского. И это всё мне снится… Надо только сделать усилие, и проснёшься.
Ну же… Ну… Сейчас…
Человек, а точнее то, что от него осталось, висел на стене, прикованный цепями к скользкому камню. Толстые железные кандалы, чёрные от запекшейся крови и пригоревшего жира, туго охватывали его бицепсы и икры, не давали упасть. Старая каменная кладка, позеленевшая от времени, тянулась вверх на несколько локтей. Там, где она кончалась, вроде бы угадывались черные балки потолочных перекрытий, но свет чадящих факелов туда уже не доставал.
— Он сможет говорить? — с сомнением спросил король. Стоявший за его спиной Элато остался невозмутим. За него ответил лысеющий человек в плотном кожаном фартуке, с помощью небольших мехов раздувавший огонь в печке.
— Да, повелитель. Ходить и трогать — вряд ли. Но говорить будет.
— Тогда пусть начинает.
— Повелитель изволит присесть? У меня как раз есть свободная скамейка, почти чистая. Только протереть…
— Начинайте, — процедил Мануил сквозь зубы, и палач, уже схвативший какую-то ветошь, испуганно отпрянул.
Кровавый обрубок на стене дёрнулся, поднял голову и уставился на Мануила взглядом, полным боли. У него и в самом деле не было кистей рук и ступней. Похоже, что их отделяли очень долго, по кусочку, не забывая прижигать каждый надрез раскалённым железом: чтобы пленник не умер раньше времени.
— Воды…
— Дай ему, — кивнул Мануил, и палач, бросив любовно разложенный на верстаке инструмент, засуетился, забегал, звеня металлической миской. Пленник пил жадно, торопливо, громко. Как набегавшаяся по жаре охотничья собака.
— Говори, — приказал король, глядя, как по подгоревшей бороде бывшего лекаря стекает растворённая в воде сажа.
— Спрашивайте, — прохрипел тот, обмякнув на дрожащих под его весом цепях. — Всё скажу, повелитель: мне скрывать нечего. Я ему так и сказал: если что, то молчать не буду.
— Кому — ему? — глухо спросил Мануил. — Раззе?
— Нет, — помотал головой лекарь. Во все стороны полетели капельки пота. — Бруно. Лекарю королевы Тамилы.
— Ближе к делу, — приказал Элато из-за спины короля. Тот промолчал, уступая инициативу молодому накаррейцу. — Отчего умерла королева Тамила?
— Бруно давал ей корешки. Они губят и младенца, и мать…
— Откуда Бруно взял эти корешки?
— Я передал.
— Что ты получил за это?
— Пятьсот золотых мер, господин. Этого как раз хватало на небольшой дом по дороге к Холмам. Я всегда мечтал жить у Холмов… Боги, как же я был глуп!!!
Элато покосился на короля. Мануил безмолвствовал — похоже, предоставлял право задать следующий вопрос ему.
— Что ж, — Элато откашлялся в кулак и сделал это: — Кто велел тебе передать корешки?
— Разза, — простонал повешенный. — Я сам не хотел… Он заставил, запугал… Убейте, прошу. Мне так страшно…
Мануил продолжал молчать, разглядывая распятого, словно бесполезную диковину, которую отчего-то жалко бросить. Элато подождал, стараясь не встречаться с королём взглядом: выражение его глаз было неописуемым. С ободранных штанов завывающего лекаря обильно потекло — кажется, тот, наконец, понял, что на свете бывают вещи хуже смерти.