— Не волнуйтесь, повелитель. Я вернусь вместе с ней.
— Вот тогда и поговорим, — многозначительно сказал Мануил, и посторонился, уступая дорогу. Впереди робко проглядывала сквозь мрак тяжёлая дверь из потемневшего кедра. Она вела на лестницу, к свету и жизни. — Поговорим обо всём. Иди и верни мне мою жену, накарреец.
"Проснись, Вьяла! Проснись, скорее!"
Зачем — хотел было спросить Вьяла, но не сумел: губы оказались вдруг тяжеленными и непослушными. Разлепить их получилось, а вот выдавить что-то осмысленное уже нет. Какая разница, впрочем: всё равно человек, живущий в тумане, каким-то образом слышит каждую его мысль.
"Нет времени объяснять! Открой глаза, быстро!"
Сначала это казалось смешным и забавным. Когда тебе четыре года, всё кажется смешным и забавным — даже голос, который никто, кроме тебя, не слышит. Даже эти странные сны, что приходят каждую ночь: про огромный зал, заполненный туманом, про улыбчивого человека в огромном кресле, который уговаривает не бояться его. Вот ещё выдумал — снов бояться.
"Да проснись же, наконец!!!"
Стоило немного подрасти и стало ясно: дружить с туманным незнакомцем не только забавно, но и выгодно. Пусть его голос всегда шелестит в ушах, говорит всякие глупости — можно не обращать на них внимания. Это несложно. Вот ветер тоже шумит в ветках, отвлекает от работы. Что ж теперь, отложить все порученные дела, сесть на пригорке и целый день вслушиваться в его шёпот? Этак недолго отхватить от отца мочёными прутьями по голому заду, безо всякой для себя пользы.
А от призрачного голоса в голове польза изрядная: всегда подскажет, где вещь потерянную найти, или как порученную работу половчее сделать. А иной раз и тайну чужую откроет — а как ей с друзьями не поделиться? Пусть из-за этого вся деревня на кузнецова сына косо поглядывает — и что с того? Когда тебе всего семь, все люди вокруг кажутся добрыми, а жизнь — прекрасной и удивительной.
А потом сгорела отцова кузница. Ночью, ни с того, ни с сего. И детство сразу кончилось, будто свечку задули.
"Открой глаза, мальчик!"
Глаза, да. Они были ужасны. Точнее, их не было, только жуткие бельма с точками увядших зрачков. Когда Смотрящий снял маску и положил на плечо грязную ладонь, стало страшно. Очень захотелось на двор, по-маленькому. Когда совсем прижало, припустил немного, прямо в штаны. Стыдно не было: страх выел все эмоции, всю душу сожрал. Осталась только дрожащая мясная оболочка.
"Кто говорит тебе все эти вещи?"
"Не отвечай! Не говори старику обо мне! Будет плохо, очень плохо. И тебе, и твоей семье!"
Голос в голове встревожен. От обычной вкрадчивости не осталось и следа. Только сейчас приходит понимание: похоже, ты вляпался в скверную историю, кузнецов сынок.
"Кто говорит тебе все эти вещи? Отвечай, мальчишка, иначе я вырву твои глаза и скормлю их собакам!"
"Молчи, Вьяла! Не смей упоминать обо мне! Иначе узнаешь, что такое настоящий страх!"
Надо закрыть глаза и представить, что гудящий в голове голос — просто шум ветра в высокой траве. Иногда завывания складываются в осмысленные слова — но это просто расшалилось воображение. Не слышу тебя. Не хочу больше слышать, никогда! Залепил бы уши воском, да знаю, что не поможет.
"Г-голос в моей голове…"
Ладонь сжимается, превращаясь в цепкую корявую лапу, которая, больно защемив кожу под туникой, тянет ближе к вонючему рту и слепым бельмам.
"Что за голос?"
"Молчи, Вьяла! Молчи, если хочешь жить!"
"Я… я не знаю…"
Потом, когда убегали из деревни, под свист и проклятия соседей, оказавшихся вовсе не такими добрыми, страха уже не было. Да и вообще ничего не было, кроме дикой злости. На себя, на человека из снов, прицепившегося, как репей к собачьему хвосту, на старика, на деревенских. На весь мир.
"Куда мы едем?"
Отец молчит. Телега трясётся на ухабах, сестра орёт, мать испуганно косит глазом. Знакомый мир удаляется, схлопывается в точку, впереди только неизвестность в виде разбитой горной дороги.
В животе что-то переворачивается.
"Куда мы едем"?
"К твоей тётке, в Козье урочище", — неохотно отвечает отец. — "Вроде бы там нет башни".
"Молчи, ублюдок!" — вдруг взрывается мать, худая, горбоносая женщина. В её глазах — ненависть. Это совсем непохоже на неё, забитую, никогда не открывавшую рта без разрешения. — "Молчи, отродье! Что же ты не шею сломал, когда свалился с того дерева, а всего лишь руку? Почему собачий кашель задушил твоего брата, а не тебя? Как бы я хотела, чтобы ты был мёртв! Поплакала бы тихонько, да и забыла, что ты вообще жил на свете!"