От таких слов мокнут глаза. Над дорогой висит молчание, мрачное, как тучи, зацепившиеся за горные вершины. В голове непривычно пусто: впервые за столько лет голоса не слышно. Это пугает гораздо больше, чем истерика матери.
Тётка встретила неласково: шипела, ругалась. В дом пустила только мать и сестру — мол, и так места мало. Если б отец не был кузнецом, точно выгнала бы. Поэтому пришлось отойти подальше по руслу ручья, найти место поровнее и начать строить дом — чтобы пореже хозяйке на глаза попадаться.
Местность вокруг дикая, безлюдная. Разве пройдёт раз в неделю по ручью охотник, или пастухи встанут на ночёвку. Иногда тёткины сыновья прибегают, но дружбы пока не предлагают, присматриваются: дразнятся издалека, да камнями кидаются. Впрочем, скучать некогда: работы много.
Когда разгрузили скарб, построили навес для лошадей, расчистили площадку под дом и принялись таскать с ручья плоские булыжники для будущей кузни, отец признался:
"Смотрящий сказал, что тебя надо убить".
"Что ж не убил?" — сорвалось с языка.
"Потому, что в нашем роду ты такой не первый", — ответил он. — Многие разговаривали с туманом. Мой младший брат, например. Оба племянника. Разные были ребятишки — и озорные, и спокойные. Но кончалось всё всегда одинаково: приходил Смотрящий, и говорил те же слова".
"И их всех убили?"
"Кого во сне придушили, кого опоили ядом. Бывало, конечно, что у родителей рука не поднималась. Тогда ребёнок просто пропадал, соседи помогали. Уже много лун такое творится… Не знаю, что там с этими голосами не так, только от Смотрящих пощады не жди. Они убирают говорящих с туманом чужими руками. Вроде как щенков кусачих топят, оставляют только послушных".
Потом отец сделал шаг навстречу, сильные жёсткие ладони крепко сжали горло, выдавливая воздух. Стремительно темнеющее небо закружилось в глазах.
"Чтобы я никогда больше не слышал ни о каких голосах! И никто в округе! Пообещай, иначе, клянусь, я задушу тебя прямо сейчас!"
Следующей ночью, наконец, приснился таинственный незнакомец, впервые за много дней. Он больше не улыбался. Напротив, казался разочарованным, даже разозлённым. Сидел на своём троне вполоборота, не смотрел в глаза и даже говорил иначе: брезгливо цедил слова сквозь зубы:
"Ты предал меня, сын кузнеца".
Сын кузнеца — так он говорит только, когда очень недоволен. Во всех остальных случаях зовёт по имени.
"Меня заставили. Этот старик напугал меня".
Сказанные слова были беспомощны, как новорождённые котята. Сидящий на троне усмехнулся:
"И ты позволил себе испугаться выжившего из ума слепца? Что ж, пора показать тебе вещи, которых действительно стоит бояться. Пора даровать тебе Настоящий Страх. Либо научишься черпать из него силу, либо он тебя сожрёт".
"Не надо", — прошептали дрожащие губы, сами по себе.
Человек на троне рассмеялся в голос:
"Не благодари. И не бойся — никого, никогда. Ведь ты всего лишь щенок, чья вина лишь в том, что доставил людям хлопоты. Тем, что родился на свет".
Потом туман начал сгущаться, и пришёл ад ночных кошмаров, который длился очень долго: несколько лун. И с каждой ночью становилось только хуже.
"Да проснись же, наконец! Открой глаза, сын кузнеца!"
— Я хочу спать, — пробормотал Вьяла, переворачиваясь на другой бок и подтаскивая за собой тяжёлое одеяло из стёганого войлока. Сознание раздвоилось. Часть его всё ещё была одурманена сном, другая начала осознавать проступающую сквозь него реальность: слежавшееся сено под рёбрами, запах дыма, громкий храп отца, как всегда, уснувшего, лёжа на спине.
"Очнись, глупый мальчишка! Речь о твоей жизни!"
— Ну и что? — Очень уж странное оно, это состояние, когда завис между сном и явью. Зыбкое, непонятное. То ли взаправду отвечаешь невидимому собеседнику, то ли тебе это просто снится. — Моя жизнь, мне ей и распоряжаться.
"В этом ты ошибаешься, Вьяла. Сильно ошибаешься".
— Тогда заставь меня проснуться, человек из тумана. Что, опять будешь пугать своими кошмарами? Теперь я не боюсь их: ведь они всего-навсего сон.
"И в этом ты тоже ошибаешься, сын кузнеца".
Туман снова сгущается, и из него, в который уже раз, выныривают причудливые твари. В этот раз незнакомые, таких ещё не было. Сгорбленное тело покрыто шелестящим чешуйчатым хитином. Неестественно длинные ноги поросли чёрной влажной шерстью и дрожат мелкой дрожью.
— Ну и что? Нисколько не страшно, просто противно.
Твари разбредаются по залу: принюхиваются, шевелят гигантскими усами. От них исходят невидимые удушливые волны, словно стоишь над открытой мусорной ямой, куда сваливают рыбьи потроха и выплёскивают помои. Какой-то он странный, этот сон. Слишком уж похожий на реальность.