"Нет, не ножом. Издалека взяли. Арбалет, наверное. Кто-то из них видит в темноте, как кошка, и это плохо. Не высовывайся. Просто лежи и слушай".
Невидимая рука легла на вспотевший затылок и вдавила подбородок во влажную землю. Внизу медленно и торжественно разгорелось мрачное зарево: судя по глухому хлопку, кто-то швырнул внутрь кузни глиняную бутыль с жидким огнём. И, после того, как огонь окреп, затрещал, чужие бросились к дому, уже не скрываясь за темнотой.
Мальчик, закрыв рот испачканными руками, слышал их топот и тяжёлое дыхание. Слышал треск изгороди, гудение огня, вопли матери, отчаянный визг сестры. Но затем все звуки заглушило дикое ржание лошадей, привязанных неподалёку от кузни — они осознали, что им суждено сгореть заживо.
— Здесь его нет, Старший. Постель ещё тёплая. Где-то рядом притаился. Может, по нужде вышел.
Голос грубый, лающий. Человек, изрыгающий подобное, должен выглядеть истинным зверем. Воображение нарисовало оскал великана-людоеда, с ног до головы заросшего шерстью. Зубы начали выбивать затейливую дробь.
"Спокойно, Вьяла. Не бывает никаких великанов-людоедов. Это всего лишь люди. Я хотел показать тебе, что люди бывают и такими. Запомни это".
Глухой треск и сноп искр до самого неба: в горящей кузне стали рушиться столбы, подпирающие крышу. Из нагретой стены испарилась глина, и начали громко трескаться камни, натасканные с ручья. Один за другим.
— Не ко времени вышел, — отозвался невидимый в темноте Старший. Его голос был сух и напоминал скрежетание жерновов. — Давайте сюда отца.
Зубы впились в загрубевшую кожу пальцев. Во рту стало тепло и солоновато. Сестра верещала без передышки — что с ней делали, оставалось только гадать. Непонятно: почему ей ещё не заткнули рот железом, как убитому псу? Должно быть, она для чего-то им нужна.
— Или нет. Сначала мать.
— Извини, Старший, бабу не удержали — слишком уж кусалась. Вырвалась, и к лесу… Ну, я выстрелил вслед. Сам не понял, как вышло: вроде в плечо метил.
— Тогда тащите отца, болваны. — Скрипучий голос не дрогнул, словно речь шла о невинных вещах. — И не забудь вытащить из тела болт: мы не должны оставлять следов.
"Терпи, мальчик. Терпи. Сейчас ты не сможешь сделать ничего, только погибнешь зря. Мы обязательно отомстим, я клянусь тебе. Но для этого надо постараться выжить".
— Где твой щенок?
— Что вам… Кто? У-х-х-х…
Судя по сдавленному стону, отцу от души зарядили сапогом между ног, чтобы лучше вспоминалось. И ничем не помочь: чужую боль на себя не примешь… Можно спуститься вниз и сдаться, да только это никого не спасёт. Ясно, что чужаки ни за что не оставят живых свидетелей.
"Почему я так хорошо слышу, что он говорит? Обрыв довольно высок. Там, внизу, стоит невообразимый шум, но я могу разобрать каждое слово… Это ведь ты делаешь, да? Но зачем? Очередной урок? Чего не бывает на этот раз? Боли? Ненависти? Жалости? Сострадания?"
"Нет вообще ничего. Есть только цель, и устремлённая к ней воля. Но ты в очередной раз ошибаешься: я делаю это не для того, чтобы преподать урок. Я не могу спасти твою семью, но могу позволить слышать их последние слова."
— Повторяю вопрос — где твой щенок?
— Я отправил его прошлой луной. В Ватаскаласку, учеником горшечника…
— Тогда ты первый из кузнецов, что послал сына учиться гончарному делу. Придумай что-нибудь поумнее. Даю тебе на размышление три удара сердца. Раз…
— Но… Это правда, господин…
Негромкий сухой щелчок, за которым никому не расслышать тихого стона. К тому же стон надёжно спрятан в грязную ладонь.
"Именно так и ломаются шейные позвонки: словно свежая, полная соков, ветка. Звук точь-в-точь такой же".
"Я ненавижу тебя. Клянусь, я отомщу за то, что случилось с моей семьёй. Сначала им, а потом тебе. Доберусь до тебя, где бы ты ни прятался".
Кулаки сжались так сильно, что, кажется, вот-вот лопнет туго натянутая кожа. В голове раздался лёгкий смешок.
"Договорились, сын кузнеца. Сначала им, а потом мне, всё так. Тогда знай: главного зовут Разза, Старший. Он очень большой человек за проливом, но мало кто догадывается, что у Старшего есть другая, тайная жизнь. Запомни это имя хорошенько. Думаю, вы ещё встретитесь".
"Я убью его, клянусь".
"Мы обсудим это позже. А пока послушай-ка, что он скажет. Мне кажется, у него к тебе есть предложение".
Скрипучий голос негромок, но поразительно силён: то, что говорит этот Старший, слышно весьма хорошо — сквозь треск догорающих стропил, сквозь ржание бьющихся на привязи коней. А может, это опять голос постарался.
— Послушай меня, мальчик. Ты где-то рядом и прекрасно меня слышишь, я уверен в этом. Кончай свою глупую игру и выходи на свет. Больно не будет.