Горы кончились вчера, на восьмой день пути, как-то незаметно. Сначала они были впереди, потом вокруг, потом от них остались только силуэты на горизонте. Горцы наблюдали за отрядом: дозорные чувствовали их постоянное присутствие. Что бы ни было у них на уме, они не рискнули показаться на глаза.
— Костяное Ущелье научило их думать, прежде чем делать, — сказал Теодор на предпоследней ночёвке. — Те, кто выжил, стали осторожнее.
Сам принц осторожнее не стал. Наоборот, безумия прибавилось, как в поступках, так и во взгляде. Вечерами он подолгу сидел у костра вместе с солдатами, потом исчезал в сгустившейся темноте: шёл проверять караулы. Гвидо ни разу не удалось застать его спящим. Почти всю ночь внутри палатки горел странный, дрожащий свет. Ровно за час до рассвета, когда всё вокруг становилось серым, Теодор выходил наружу, голый по пояс, с мечом и кинжалом в руках. Гвидо следовал за ним, неслышной тенью, скользящей между каменных глыб.
Выбрав место подальше от лагеря, принц начинал бой с пустотой. Сначала легко, небрежно, потом в полную силу, хрипя от ярости, перекатываясь, делая сальто, уходя от видимых только ему ударов. С изодранной спины текла кровь, глаза горели мрачной злобой. Со стороны это было похоже не на разминку, а на какой-то ритуал в честь жестокого и ненасытного бога.
С каждой ночёвкой он уходил всё дальше и никогда не брал с собой охранников. Одна мысль о том, что с принцем может случиться дурное, лишала Гвидо сна и заставляла красться по его следам. Скорее всего, Теодор знал об этом, и скорее всего, ему было всё равно.
Однажды Гвидо почти столкнулся с разведчиками горцев, но вовремя разглядел их, присевших на корточки. Наблюдая за прыжками и выпадами Теодора, горцы испытывали нечто вроде благоговейного ужаса. Гвидо слушал сбивчивый трехголосый шёпот и жалел, что темнота скрывает их глаза, полные страха. В ту минуту он понял, как жалки были его потуги защитить друга Тео от неведомой угрозы. Никакого друга Тео больше не было, был только свирепый Человек — Барс. Так его называли между собой перепуганные горские разведчики.
Поговорить по душам получилось лишь однажды, но получился этот разговор скомканным. Это произошло, когда горы уже остались позади. Впереди ждала пустыня, её душное дыхание уже обжигало щёки. Утром плащи и палатки покрыл тонкий слой пыли, а к полудню её стало столько, что пришлось остановиться. Надо было накинуть на каркас повозок ещё один слой шкур, обернуть припасы рогожей, распределить между людьми и лошадьми воду.
— Горы изменились, — Теодор выглядел измученным. Гвардейцы выстроились извилистой колонной, сжимая в руках пустые меха. Мокрый от пота десятник заведовал бочкой с водой и следил, чтобы всем досталось по три черпака.
— Что ты имеешь в виду? — хрипло спросил Гвидо.
После случая с горцами он перестал искать встречи с принцем, даже случайной. Гвидо решил отвлечь себя работой — её в походе никогда не бывает мало. Но нервное истощение взяло своё. Стоило на секунду прикрыть глаза, как Кобра, белая кобыла, взяла дело в свои копыта и пристроилась в очередь за водой, прямо за вороным жеребцом Теодора. Вот так бывает: открываешь глаза, а перед тобой человек, за минуту общения с которым ты готов заложить накаррейскому скупщику свою душу. Первая радость тает быстро. Потому, что видишь: он не рад этой нечаянной встрече. Он думает — ты всё подстроил.
— Камень пропал, — сообщил Теодор, царапая воспалёнными глазами цепочку гор на горизонте. Они и впрямь выглядели иначе, чем раньше: были более приземистыми и рыхлыми. — Осталась только засохшая глина. Видно, эти горы Гаал сотворил после сытного обеда. Выставил из-за облаков зад, навалил куч, а потом под солнцем всё высохло.
Отлично, подумал Гвидо, отдёргивая руку, которую хотел положить на плечо друга. Последний раз он касался его тела ещё в Городе, и сейчас внутри проснулось жгучее желание ощутить знакомое тепло. Но в чёрных глазах принца застыла смертная тоска.
"Я теряю тебя второй раз, Тео. В первый раз я хотя бы знал — кого за это винить и ненавидеть".
— Ты всё ещё опасаешься засады? — спросил Гвидо первое, что пришло в голову. Очередь двигалась медленно, черпак скрёб по дну, из повозки уже достали новую бочку и неторопливо катили её по скрипящим доскам, уложенным на песок. — Или думаешь об отце?
— Думаю о том, что завтра к вечеру мы доберёмся до оазиса, — ответил Теодор, перебирая поводья. — И о том, что там придётся заночевать. Вода кончается, люди и лошади устали.
— Хозяева фундука вряд ли смогут опознать тебя, но по пустыне разлетятся слухи о полусотне крепких воинов. И дойдут до ушей тех, кому это интересно.