— Знаю, — мрачно бросил принц. — Наверное, отец этого и желал. Иначе мы бы пошли морем, и уже сегодня увидели бы башни у Воющих Скал. Но нет, ему зачем-то потребовалось удлинить наш путь на десять дней.
— Значит, мы будем идти как можно быстрее, Тео.
Но принц снова ушёл в себя. Получив свою воду, он спрыгнул с жеребца и повёл его в поводу к своей палатке. По пути попался почерневший от усталости сотник, с которым Теодор перекинулся парой слов. Благодаря этой задержке Гвидо удалось нагнать друга, как бы случайно.
— Может, нам стоит поговорить?
— Да? — В голосе принца прозвучало что-то вроде недоумения, возможно, хорошо сыгранного. — О чём же?
Как это глупо — плестись по следам пренебрегающего тобой человека, разговаривая с его спиной. Слава богам, вот она, наконец, и коновязь. Точнее — натянутая на вкопанных в песок жердях плотная ткань, дающая тень, в которой любимый конь сможет переждать самые жаркие часы.
— О тебе. Ты сам на себя не похож.
— Правда? — Теодор соорудил из поводьев петлю и накинул на столб, потом развязал горловину мехов. Жеребец, почуяв воду, потянулся к ней, жадно вытягивая губы. — Ладно, Мрак, немного можно. Остальное получишь, когда остынешь… Сотник, пришли бойца, пусть расседлает коня! И на кого же я похож?
— На своего отца.
Как это вырвалось, Гвидо и сам не понял. Будь возможность вернуться назад, зашил бы себе рот толстыми нитками. Ну, а теперь что толку винить свой язык? Чего хотел, того и добился: принц повернулся и смотрит прямо в глаза. Пристально, с лёгкой долей презрения.
— Знаешь, я давно хотел спросить у тебя одну вещь.
Перед лицом Гвидо закачалось толстое кольцо с маленькой красной полусферой отшлифованного рубина посередине. А над кольцом приметный раздвоённый ноготь указательного пальца. Одну вещь, понятно.
— Какую же? — Голос предательски дрогнул, как всегда, когда предстоит оправдываться неизвестно за что.
— Как брат узнал, что я привожу Кевану в казармы?
— Я… — Тут в лёгких кончился воздух, и захотелось просто убежать, подальше отсюда. Забиться в змеиные норы, забросать себя песком, ничего не видеть, и не слышать. — Не знаю, Тео.
— Не ты ли всякий раз стоял в карауле за моими дверями?
— Не помню… Ты не доверяешь мне?
— Доверяю, — сказал Теодор, чуть опустив голову. — Кому же мне ещё доверять, как не тебе, старый друг? Поэтому, сделай одолжение: не задавай мне больше вопросов о моём самочувствии. Тогда и я не стану задавать своих.
Как выходил из-под навеса, Гвидо запомнил плохо. Сил хватило лишь на то, чтобы бросить взгляд на отвернувшегося Тео. Тот кормил коня с ладони.
Следующие два дня они не разговаривали вовсе, будто невысказанное встало между ними стеной. Теодор всё так же удалялся размяться и возвращался с первыми лучами солнца. Теперь это уже не вызывало страха за его жизнь, только раздражение. Так всегда бывает, когда тебя ловят за руку в чужом кошельке: кажется, что с тобой поступили очень несправедливо.
После погребения гонца прошло два часа, однообразных, как пустыня вокруг. Невысокие цепи глиняных холмов тянулись слева и справа, зажав равнину в тиски. Песка не было, только жёсткая бурая глина, обожжённая солнцем. Иногда поднимался ветер, который гнал мелкую колючую пыль, царапающую щёки, забивающую ноздри и глаза. Самое время накрутить на голову шерстяной платок и закрыть лицо его краем, как это делают погонщики караванов.
В какой-то момент Кобра начала фыркать, вытягивать морду и грызть удила. Гвидо поднял голову. Бредущий рядом сменный конь, серый от налипшей пыли, вдруг всхрапнул и попытался встать на дыбы. Похоже, тоже почуял воду. Неудивительно: ведь уже третий день лошадям давали только половину от нормы.
Фундук стоял за выбежавшими на дорогу горами, прячась в низких отрогах. Был он невелик. Рядом с Нисибисом встречались фундуки, способные вместить тысячи постояльцев — обнесённые высокими стенами, способными выдержать полноценную осаду. На то он и юг: там золото катится по караванным тропам само собой, только подставляй ладони. Здесь, на ничейном распутье, постояльцы были роскошью: этим путём ходили только самые отчаянные.
Жизнь ещё цеплялась за этот увядающий оазис. Стена, выложенная из глиняных кирпичей, просела в нескольких местах, но над фундуком струился дымок от костра. У ворот прямо в пыли лежали верблюды, тощие, покрытые свалявшейся комками шерстью. Сидевший в тени мальчишка долго смотрел, раскрыв рот, как на дорогу выкатываются всё новые всадники. Потом побросал своё рукоделие и стремглав понёсся к навесу, из-под которого и поднимался дым.