— Ха! — резко скомандовал Теодор и дёрнул поводья на себя, останавливая разгорячённого Мрака. Тот заплясал на месте, поднимая клубы пыли. Лежащие в пыли верблюды медленно повернули головы — надменно и горделиво, как это умеют лишь высокородные женщины и верблюды.
— Сразу видно: дрянное место, капитан-комит, — сказал сотник, принимая поводья. — Может, нам стоит пополнить запасы воды и двигаться дальше?
— Людям нужен отдых, — спрыгивая с коня, ответил Теодор. К воротам уже спешили хозяева: молодой пустынник вёл под руку старого, закутанного в красную складчатую ткань до самых пяток. Его смуглое лицо было покрыто бледными пятнами: прожил столько, что кожа начала выцветать. Из-за их спин выглядывал сидевший у ворот мальчишка. В его взгляде отчётливо читались и страх и любопытство: дети всех народов одинаковы.
Гвидо огляделся. Низкое здание, сложенное из того же кирпича, что и стены, плотно прижалось к скале. Рядом был устроен навес, покрытый связками соломы. На другой стороне двора виднелся колодец, вокруг которого росло несколько чахлых деревьев. Неподалёку темнел ещё один навес, под которым горел очаг, и сновало несколько маленьких женщин. Им было не до столпившихся у ворот солдат: они были заняты делом. Пекли хлеб, судя по запаху.
— Чего желает господин? — спросил молодой пустынник, безошибочно выбрав среди одинаково одетых людей Теодора.
— Крова, пищи и воды, — ответил принц. — Господин желает провести хоть одну ночь под крышей.
Молодой повернулся к старику и выплюнул что-то колючее, состоящее из одних шипящих. Тот медленно зашевелил губами, повторяя одну и ту же фразу. Из любопытства Гвидо прислушался, но ничего не разобрал: у пустынников столько же диалектов, сколько песчинок в горсти.
— Это твой отец?
— Да, господин.
— Он не говорит на общем языке?
— Нет, господин. Я говорю.
— Не очень хорошо, — заметил Теодор. Акцент у сына хозяина фундука и впрямь был ужасен: он глотал окончания и отвратительно прищёлкивал языком. Будь его фразы длиннее, скорей всего, никто не понял бы ни слова.
— Я жил в Городе несколько лун, — сообщил молодой, оскалив неправдоподобно белые зубы в широкой улыбке, искренней, как любовь шлюхи. — Не очень хорошо говорю, да.
— Что сказал твой отец? — спросил Теодор, кивнув в сторону старика. Тот заправил красные складки одеяния за ухо и старательно прислушивался к разговору, будто и в самом деле хоть что-то понимал.
— Он спросил: сколько вас, господин.
— Полсотни. И мы сильно проголодались, а наши лошади хотят пить. Сколько вы берёте за ночлег?
Отец с сыном снова обменялись шипением и щёлканьем. Теперь оно сопровождалось жестами, смысл которых был ясен и без перевода. Хозяева были не рады гостям, но понимали, что их мнения никто не спрашивает.
— Нет столько места, — сказал, наконец, молодой, сочувственно разведя руками. — Никогда не было столько людей. Два десятка поместятся, не больше.
Старик кивал в такт каждому слову, подслеповато щурился. Гвидо поглядел на солнце — оно клонилось к горам, как сонная голова к подушке.
— Тебя как зовут?
— Шамма, господин. Но это не настоящее имя.
— Я понимаю. Большинство моих людей станут лагерем снаружи. От вас мне нужна только вода и мясо.
— Нет мест, чтобы спать, — упрямо повторил Шамма. Старик снова принялся шипеть, дёргая сына за руку. — Нет одеял. Нет мяса. Вам надо поискать другое место, господин.
— Да? И далеко ли до другого оазиса?
— Два дня пути на юг, — признался молодой пустынник.
— Значит, мы остановимся здесь. Нам не нужны ваши вшивые одеяла: у нас собой палатки. Всё, что требуется, это вода и мясо. Если найдётся вино, вообще хорошо. Сколько воды вмещает твой колодец?
— Пятьсот вёдер, господин, — ответил Шамма, заворожённо наблюдая за тем, как в пальцах ловко пляшет золотая монета. Мальчишка, тот и вовсе раскрыл рот, забыв обо всём на свете, кроме блеска золота. — Потом надо ждать сутки.
— Пятисот вёдер маловато, но это лучше, чем ничего, — кивнул Теодор, выуживая из кожаного кошеля вторую монету. Сотник, державший кошель, демонстративно хмыкнул. Старик, наконец, замолчал и глядел на золото влажными, разом помолодевшими глазами. — Наши бочки уже показали дно.
— Нет мяса, — печально сказал Шамма, очень тихо.
— А это что? — Теодор обвёл рукой лежащих у ворот верблюдов. Один из них, самый грязный, возмущённо заревел, выгибая шею. — Сколько они стоят?
— Верблюдов нельзя, — голос пустынника задрожал. — Без них мы умрём.