— Знаешь общий язык? — Гвидо был весьма удивлён. — А кто же он тебе?
— Он называет меня женой, но я обычная наложница. — Несмотря на невысокий рост, женщина обладала низким грудным голосом, весьма приятным на слух. Её произношение оказалось гораздо лучше, чем у Шаммы.
— Откуда ты? — Гвидо подошёл ближе. — Из Нисибиса?
— Из Города. — Чёрная ткань по пустынному обычаю укрывала всё лицо, кроме горящих глаз. — Горцы украли меня два года назад. Когда узнали, что я бесплодна, продали сюда.
— И как тебе здесь живётся?
— А ты как думаешь? — Женщина пожала плечами. — Поверни направо, потом налево. Там он. Отца укладывает, чтоб их обоих демоны сожрали.
Молодого хозяина удалось отыскать в самом дальнем углу фундука, рядом с ложем отца. Старик, накрытый одеялом, что-то бормотал своим беззубым ртом, пуская слюни.
— Пойдём. — Гвидо положил руку на плечо пустынника, и тот вздрогнул.
— Куда?
— Господину не понравилась верблюжатина, и он требует чего-нибудь другого. Сыр есть?
— Если господину не понравилась верблюжатина, ему тем более не понравится и сыр. Он жёсткий и сильно пахнет. У меня есть травы, которые отобьют у мяса неприятный привкус.
— Сказано — подать сыр, значит подавай. Наш господин — большой привереда. Как знать: может, ему как раз придётся по нраву то, от чего другие плюются.
Шамма неохотно подчинился.
— Эй, — приказал он странной женщине на общем языке. — Нарежь сыра, того, что помоложе. Найди Зию, и скажи, чтоб отнесла под навес, господину.
— И вина, — вспомнил Гвидо. — У господина хандра, а в кувшине всего на три кубка. Это ему на час, не больше.
Не отрываясь от работы, женщина что-то прошипела через плечо. Видно, её слова пришлись Шамме не по душе, и он, бросив на Гвидо тревожный взгляд, стал шипеть и щёлкать в ответ, злобно брызгая слюной.
— Полегче… Говори на общем языке, чтобы я понимал. Что она сказала?
— Я сказала, что сама обслужу господина.
— Ну? И что здесь такого?
— Господин плохо знает наши обычаи, — сказал присмиревший Шамма. Его взгляд оставался полон злобы, и не сулил женщине ничего хорошего. — Моей молодой жене нельзя обслуживать чужих мужчин.
— Если ты опять пришлёшь ему ту старуху, господин может расстроиться, — сообщил Гвидо. — Может, аппетит покинул его как раз из-за того, что пришлось лицезреть её увядшие прелести? Не хочешь привлекать внимание к молодой жене, пошли мальчишку. Где-то здесь бегал, шустрый такой…
— Не понимаю, — затряс головой Шамма. — Не понимаю…
— Да чего тут понимать? — сказал в сердцах Гвидо. — Парнишка, который сидел у ворот. Потом тёрся под ногами, а сейчас его что-то не видать…
— Не понимаю, — повторил Шамма, втянув голову в плечи и опасливо косясь на гвардейца. Гвидо вдруг захотелось намотать его ворот на кулак, и встряхнуть так, чтобы зубы лязгнули.
— У тебя пять минут, — сообщил он. — Ищи парнишку, или подавай сам, мне всё равно. Если господину не понравится сыр, ручаюсь, он сорвёт зло на том, кто подал ему это дерьмо. Такой уж у нас господин суровый — никуда не денешься. А вот молодая женщина может, и смягчит его гнев. В любом случае шевелись, сын и внук верблюда: тебе заплатили вдесятеро!
Когда Гвидо выбрался на улицу, там было уже темно. Закат длился меньше часа: так всегда бывает в пустыне. Вместе с солнцем за горы провалилась и жара. Теодора под навесом не оказалось, но искать его долго не пришлось. Он стоял там же, где и несколько минут назад Гвидо. Скрестив руки на груди, принц наблюдал за ущельем, которое покрыла тьма.
— Сейчас подадут вино и сыр, — сказал Гвидо. — На что ты смотришь?
Он не ждал ответа: привык уже. Однако Теодор ответил, не сразу, неохотно. Похоже, надоело оставаться под завалами мрачных мыслей одному.
— Вчера я видел сон. Из ущелья выползла огромная кобра и вцепилась мне в палец, вот этот. Теперь жду, когда она появится, эта кобра.
— Так это всего лишь сон, Тео, — растерянно ответил Гвидо. Что ещё придумаешь сказать в ответ на такое? — Всего лишь кошмар, который наслал пролетающий мимо демон. Надо принести в жертву Гаалу чёрного петуха, и…
Внезапно Гвидо всё понял. Так вот почему он так странно себя ведёт… И его ночное бдение, и неразговорчивость, и мрачные мысли… Всё одно к одному.
— Как давно тебе снятся плохие сны, Тео?
— Шесть месяцев, — глухо ответил Теодор, и на секунду его лицо скривила гримаса боли. — Как только узнал, что эта накаррейская шлюха беременна.
— Но… — Слова вдруг стали тяжёлыми и неудобными, как огромные булыжники. Чтобы произнести их, пришлось приложить огромное усилие, от которого спина покрылась горячим потом. — Ты всё равно остаёшься наследником.