— Третьего дня пятой луны капитан встречался с конезаводчиком Уль-Гашими из Нисибиса, с которым договорился об оказании покровительства и получил двести мер золотом задатка. Впоследствии поджоги прекратились, как и случаи отравления лошадей. Следующим утром капитан свидетельствовал в суде, который вершил королевский судья Котар Неподкупный. Истцом выступал шурин городского судьи Филена, ответчиком был… С позволения повелителя я пропущу эти несущественные детали.
Мануил сидел, закрыв глаза ладонью. На обращённый к нему вопрос он отреагировал нетерпеливым движением пальцев: дальше, дальше…
Лицо Магона оставалось непроницаемым. Лишь загадочная улыбка становилась шире — по мере того как мытарь погружался в описание деяний покойного капитана стражи всё глубже. Лица членов Совета, поначалу полные возмущения, сейчас напоминали сморщенные от жары груши.
— Дальше речь идёт о тяжбе из-за виноградников в верховьях Соколиного ручья, — продолжил Закхей, откашлявшись. — Благодаря показаниям ныне покойного капитана, королевский судья Котар Неподкупный признал ответчика виновным в подделке казённых печатей. Капитан получил двести золотых мер.
— Однако! — крякнул великий дука, вытирая вспотевший лоб. — Двести мер! Каждый раз вылезает эта сумма!
— Те, кто имел с ним дело, так его и звали: "Двести Мер", — тут же отозвался Магон. — За глаза, конечно…
— Немыслимо, — прошипел Верховный королевский судья Адони. Его пылающие щёки покрылись разноцветными пятнами: серыми, бурыми и даже гранатовыми. Он терзал плотный ворот, расшитый мелким жемчугом, приглаживал всклокоченные седые кудри, стараясь не глядеть в сторону короля.
Закхей, дождавшись очередного движения пальцев, обвёл присутствующих взглядом, полным печали, и продолжил:
— Шестого дня пятой луны капитан стражи повелел выпустить из тюрьмы накаррейца Элейчио, известного так же, как Спятивший Барсук. Он содержался под стражей по обвинению в убийстве некоего Магарта, мельника по роду занятий. За это капитан получил от накаррейской общины…
— Двести мер, — перебил мытаря король, не отнимая от глаз побелевших пальцев. — Довольно!
Закхей замолчал и принялся скатывать расстеленный по столу свиток. Весь его вид говорил о том, что мытарь испытывает облегчение, избавившись от тяготившей ноши.
— Это всё — только за год? — Мануил выразился несколько туманно, но Магон всё понял правильно.
— Да, повелитель. Есть ещё шесть свитков, в которых закреплены показаниями свидетелей все деяния покойного за предыдущие годы. Полагаю, даже их простое перечисление, без погружения в подробности, утомит Совет. Рискну взять на себя дерзость просить не предавать это дело огласке.
Под ласковым взглядом Кормчего Верховный судья поперхнулся, взлохматил свои седины и быстро-быстро закивал.
— Никакой огласки не будет, — сказал Мануил, поднимая голову. Глядел он из-под насупленных бровей недобро, вовсю играл желваками на щеках: весьма дурной признак. — Похоронить это дерьмо со всеми положенными почестями и выдать безутешной вдове от моего имени… Скажем, двести мер золотом.
— Ха! — хмыкнул великий дука. — Это позабавит многих.
— Смешного здесь мало, — подал голос Валидат. — Капитан королевской стражи зарезан, как баран. Средь бела дня! И кем? Чёрными!
— Это мы обсудим позже… — Король воткнул воспалённые глаза в тонкую переносицу Кормчего. — Почему ты решил воспользоваться этим только сейчас?
— Гильдия не занимается тайным сыском, повелитель. К тому же покойник был неглуп и старался не давать мне повода для обиды. Я надеялся, что Разза всё видит, понимает и, когда придёт время, примет необходимые меры.
— Но он молчал!!! — рявкнул Мануил, привстав с кресла. Пятна на щеках Верховного Судьи стали стремительно чернеть, а сам он выглядел близким к обмороку. — Почему он молчал?
— Возможно, не желал ссориться с общиной…
— Вот-вот, — прокаркал Валидат достаточно тихо, чтобы сказанное показалось простым старческим бурчанием, и при этом довольно громко, чтобы услышали все. — Если бы Чёрному Пауку предложили выбор между верностью королю и своей проклятой общине, ручаюсь — он выбрал бы второе…
— Довольно! — Глаза Мануила налились кровью. — Ты рассуждаешь о том, о чём не имеешь ни малейшего понятия!