Валидата не оказалось и у подножия статуи. Кажется, в храме вообще не было ни одной живой души: Магон не встретил ни следа присутствия человека, не услышал ни одного звука, отличного от обычных звуков ночи. Застыв под аркой, он лихорадочно решал, как же ему теперь поступить.
На другом конце огромного зала виднелись створки золотых ворот, закрывавших проход к алтарю, но входить туда могли только когены. Вряд ли Валидат, даже будучи обладателем скверного характера, умышленно подталкивал Кормчего совершить святотатство. Но где же он тогда? Сейчас не то время, чтобы демонстрировать союзнику свою спесь.
В конце концов, Кормчий решился и сделал пару шагов вперёд. А потом прошептал обращённое к себе проклятье и в сердцах шлёпнул по лбу: слева, в самом углу, обнаружилась невысокая дверь, закрытая занавесом из плотной ткани. Из-под неё сочился желтоватый свет факела.
— Вот вы где, Верховный коген, — радостно сказал Магон, отдёргивая занавес. В ноздри ударил тяжёлый запах сгоревшего жира, слегка разбавленный ароматом ладана. — А у вас тут душновато. Может, стоило переговорить на свежем воздухе? Или боитесь, что нас может подслушать Гаал?
— Зачем ты просил о встрече? — спросил Валидат, всем видом показывая, что не собирается скрывать недовольства. — Всё давно решено. Или в последний момент возникли трудности? Это значит, что ты плохо сделал свою работу.
— Никаких трудностей, — покачал головой Магон, оглядывая комнатку. Вряд ли старик бывает здесь часто: слишком уж аскетична обстановка для него, привыкшего к шелкам и нежной мягкости лебяжьего пуха. Скорее всего — место тайных встреч, и кабинет для одиноких размышлений. — Всё идёт так гладко, что становится даже тревожно.
— А ты не тревожься впустую, — посоветовал Валидат. Одет он был так, словно готовился ко сну: в длинную рубашку с глубоким треугольным вырезом на груди. На ногах, покрытых синими буграми вздувшихся вен, красовались мягкие зелёные туфли с загнутыми носами. — Думай лучше о своей награде, которую получишь, когда всё кончится. Ты уладил проблему с тем накаррейцем, которого судейские бросили в тюрьму?
— Да не было там никакой проблемы… — Кормчий махнул рукой, показывая, что интрига была слишком проста и не стоит внимания. — Накарреец давно кормит рыб у причала "Игольного Ушка". Судейские сразу поверили в свою ошибку: они слишком глупы. Через людей, вхожих в общину, мне удалось пустить слух о возможном нарушении Договора. Если верить их донесениям, чёрные были в бешенстве. Люблю, когда всё выходит, как задумано.
— Хорошо, — довольно закряхтел Валидат. — Люди, охваченные бешенством, способны совершить роковую ошибку, которая встанет им очень дорого. Слышал, что сказал твой король? Если община взбунтуется, тем хуже для неё: в этом случае Договор будет считаться разорванным по их вине. Плод почти созрел, сынок. Осталось немного подтолкнуть дерево, и он упадёт прямо тебе в руки.
— Судя по тому, что я видел в зале Совета, моего короля тоже охватило бешенство, — задумчиво ответил Магон. — Как знать — не совершит ли и он какой-нибудь роковой ошибки?
— Он совершит то, что должен. — Ухмылка сползла с лица Валидата, и взгляд снова стал холодным и колючим. — Предоставь это мне, сынок. Что Ночной Круг? Они в деле?
— О, да… — Усмешка вышла невесёлой, но Кормчий не очень старался. — Устроить погром на постоялом дворе согласились многие, даже пришлось выбирать, кому доверить это дельце.
— А что с храмом? — перебил его Валидат.
— С храмом? — переспросил Магон, раздумывая, куда бы присесть. Некуда, а значит, придётся простоять весь разговор на ногах. Мелкая, а всё же подлость, как раз в духе Валидата.
— С храмом, да.
— С храмом всё несколько хуже. Почти все отказались: боятся, что убийство когена лишит их удачи. Согласны лишь несколько наёмников, но я не уверен в их надёжности. Такое отребье, что им опасно доверить свинью заколоть.
— Нападение на храм — самая важная часть нашего замысла, — напомнил Верховный коген. — Необходимо, чтобы всё выглядело, как месть чёрных за суд над их единоверцем. Святотатство за святотатство. Очень важно, чтобы это было воспринято именно так. Иначе будет трудно убедить Мануила в своей правоте. Он опять замкнулся в скорлупе своего гнева и скоро станет непредсказуемым.