Внезапно у входа в комнату ожиданий послышался шорох – точно кто-то пробежал мимо на цыпочках. Амина, отвечавшая за прослушку, застыла с иглой в руке. «Криста, дочь господня, спаси и помилуй, только бы не засекли!»
Она перекусила нитку и сунула иглу в карман.
Лиз, третья девушка в команде, осторожно высунувшись за дверь, стала свидетельницей престранной сцены: мужчины, разряженные в меха и перья, осыпанные сверкающей бижутерией, очевидно, сотрудники данного заведения, собравшись кружком и покорно кивая, выслушивали возмущенный шепот хрупкого мальчонки не старше пятнадцати, одетого в обыкновенную рубашку и джинсы.
Схватив подвернувшийся под руку стаканчик с приторным тёмно-вишнёвым пойлом из кувшинчика и притворившись сильно пьяной, Лиз выступила им навстречу. Онки, подкравшись к двери, включила диктофон. Так, на всякий случай.
Лиз сделала несколько неверных шагов по коридору, морщась, хлебнула из стаканчика, мастерски икнула; обведя обернувшихся на шум мужчин наглым оценивающим взглядом, она остановила его на мальчике в рубашке и заплетающимся языком изрекла:
– Эй, красавчик, ты мне больше всех тут нравишься… Я тебя хочу… сейчас прямо. Деньги вообще не вопрос… Проси сколько хошь… Всё продам! – девчонка экспрессивно разрубила рукой воздух перед собой, – Всё заложу!.. Это, понимаешь… Любовь… с первого взгляда…
Лиз эффектно качнулась и неловко уперлась рукой в стену.
Онки восхитилась про себя – голос подруги звучал действительно пьяно. «И чего она с театральный не пошла? Впрочем, хорошо. Нам тут в нелегком деле защиты народа всякие таланты нужны.»
– Это невозможно леди, – гордо заявил, обращаясь к Лиз, мальчуган, – я не работаю здесь, я содержатель данного заведения.
«Что за эрунда?» Онки и Амина переглянулись.
Вынув из подкладки пиджака бутафорский пистолет, Онки присоединилась к Лиз в коридоре.
– А ну кыш! Пошли все отсюда! – заявила она ряженым парням, направляя на них дуло.
Те сначала застыли, изумленно уставившись на незваную гостью, а потом, суетливо придерживая свои одежки, изобилующие драпировками и кокетливыми прорезями, двинулись прочь и по одному начали исчезать за боковыми дверями.
Тем временем Онки извлекла из-за пазухи фальшивый «серый билет» и ткнула им в лицо побелевшего от страха мальчонки, назвавшегося «содержателем».
– Служба Государственной Безопасности.
– Я … Я… Ничего не сделал… – лепетал он; между острыми крылышками воротника рубашки у него трогательно болтался на тонкой цепочке маленький золотой знак Кристы, дочери Господней.
– Вот именно, НЕ сделал, – Онки грозно выделила частицу «не», – ты налоги не заплатил.
– Это не я… Я… Я ни в чем не виноват. Я только месяц тут. Моя мать… Её застрелили в бандитской разборке. И я с тех пор. Один. Я не хотел…
Подросток был сильно напуган; его лицо и тонкая шейка едва не сливались цветом с рубашкой.
– Ладно, – Онки опустила пистолет, сзади к ней подошли Лиз и Амина.
Мужчины в броских одеждах начали любопытно высовываться из своих дверей.
– Рассказывай по-хорошему, – велела Онки, – какого черта тут происходит?
– Кто производитель этой дряни? – Лиз сунула парнишке под нос стаканчик, – есть лицензия на реализацию алкогольной продукции в розлив?
Тот инстинктивно вздрогнул от резкого запаха спирта.
– Простите… Говорю… Только месяц я… Ничего сам ещё не понял. Моя мама…
Он смотрел на Онки и девочек круглыми светло-серыми глазами, широко распахнутыми от ужаса и усилий, направленных на то, чтобы доказать свою невиновность. Худенькая грудная клетка его почти зримо сотрясалась под ударами растревоженного сердечка.
– Вы… Вы ничего плохого со мной не сделаете? – он еле шевелил потерявшими цвет губами; в нём говорил совершенно детский страх побоев и наказания.
При этом он умоляюще смотрел на Лиз – самую высокую и мускулистую.
Она сделала над собой усилие, чтобы не разразиться хохотом:
– Ну… ни убивать, ни калечить тебя мы точно не собираемся, мы же не преступницы-душегубки, а слуги народные, правдолюбивые… Впрочем, наверное, судя по тому, кем была твоя мама, ты привык к определённому окружению…
Парнишка в этот миг сделал резкое движение, слава Всеблагой, что Лиз удалось быстро среагировать, она отскочила в сторону, а Амина вывернула юнцу руку.
На пол с глухим звуком упал штопор.
– Ты что это? Мы же с тобой только поговорить хотим. По-доброму…
– Пожалуйста… Только… Не трогайте меня, – в глазах парнишки блеснули слезы, – Я знаю, такое заведение держать нужно по закону, но я не виноват, я ничего не понимаю, мне женщина нужна, жена, потому прошу… Оставьте меня… Если что… То кому я нужен буду…
Две крупные слезы, набухнув наконец и выкатившись из его глаз, прочертили по щекам блестящие дорожки.
– Ах вот ты, оказывается, какой, бедный сиротка! – воскликнула Лиз, внезапно догадавшись, чего именно он боится, – другими мальчиками, значит, торгуешь, своими ровесниками, между прочим, а сам честь хранишь?
– Свечу на солнце не видать, зато в подвале она сама солнцем кажется. Уж где целомудрие в цене, так это в стенах борделя, – с саркастической улыбкой заметила Амина.
…Онки задумчиво глядела на дорогу. Мальчик на заднем сидении задремал. Они покинули тогда «Белое Пламя» после того, как самый решительный сотрудник, в коже и с венком из перьев павлина на голове, позвонил в полицию.
– У нас тут беспорядки! Пьяная клиентка угрожает пистолетом! – дребезжащим голосом сообщил он диспетчеру.
Пришлось смываться.
Неделю спустя Лиз поймали на улице и порядочно избили какие-то девицы. Ей сломали несколько ребер, раздробили два пальца и вывихнули челюсть.
Онки не давала покоя мысль, что несчастье с подругой как-то связано с посещением злосчастного борделя.
В зеркало заднего вида она снова посмотрела на своего пассажира. Спит. Аж будить жалко. Натерпелся за день. Даже адреса своего толком назвать не смог.
«Ладно. Повезу к себе. Пусть на моей раскладушке дрыхнет. А я посижу ещё. Почитаю.»
–
При осмотре внутренних помещений базы перед визитом комиссии из штаба Тати Казаровой случилось заглянуть в карцер. Недовольно нахмурившись, она ощупывала взглядом стены – щербатые, сырые, рыхлые как будто – и вдруг приметила на одной из них выцарапанные буквы:
АЛАН
Конечно, кто-угодно мог написать здесь эти четыре буквы, и мало ли на свете разных парнишек с таким именем, чьи длинные ресницы тревожат сердца солдатские? Но почему-то при виде этой надписи в груди у Тати нехорошо кольнуло. И сразу вспомнилось лицо сержанта Шустовой, сумрачное, суровое, без тени улыбки, в тот жаркий слепящий полдень, когда полковник Мак-Лун на плацу перед недвижным строем прикалывала Рите первый её Крест. Потом неожиданно всплыла, поднялась на поверхность озера памяти, словно потревоженная водоросль, старенькая рубашка Алана, сорванная с него и брошенная через плечо – была на ней, кажется, малюсенькая булавка, где-то сбоку, на воротничке…