– Тот кудрявый мальчик – это его сын?
Макс кивнул.
– А девчушка?
– Верне моя дочь, – ответил он, улыбнувшись с тихой гордостью.
– Самый маленький ребенок тоже твой?
– Возможно, мой, а возможно – нет. Ванда ночует и в моей комнате, и в комнате Джонни, – пояснил Макс с лёгким смущением, – Она имеет право не говорить нам, чьих детей она носит и рожает, чтобы мы любили их всех как своих родных…
В небольшом летнем кафе Кора сразу же заказала виски с колой.
– Переварить твою жизнь без аперитива невозможно, – пояснила она полушутя-полусерьезно.
Макс заказал себе белый чай, блинчики с нежным крабовым суфле и листьями зеленого салата, графинчик свежевыжатого сока. Сразу же попросил рассчитать, вручив официанту платиновую карту. Коре, уже изрядно пьяной, бестолково вырывающей из пространства предметы неторопливым плавающим вниманием, бросились в глаза сведения о держателе карты – ряд выпуклых букв на её внешней стороне: «Vanda M. Anbrook».
– Ты всегда расплачиваешься её карточками?
– У меня своих просто нет. И у Джонни тоже. Все деньги в нашей семье зарабатывает Ванда.
– И она спокойно позволяет вам тратить сколько хотите?
– Ты совсем детские вопросы задаёшь, Кора. Наши отношения построены на взаимном доверии и уважении. Никому и в голову не придет эти простые и честные принципы нарушить.
Кора заказала себе ещё одну порцию виски с колой. Макс смотрел на неё укоризненно, но ничего не говорил.
– Как же ты всё-таки смирился с этим, ну, с Джонни…
– Со временем. Сначала, конечно, никак не мог привыкнуть, очень ревновал, первые три месяца после свадьбы не подпускал к себе Ванду…
– А потом?
– Она сказала мне, что Джонни скоро умрет. С его болезнью один шанс из тысячи прожить столько, сколько он уже прожил… И наш общий долг сделать так, чтобы последние свои дни он провёл в любви и радости. Она так убедительно тогда рассуждала, что я почувствовал – всё именно так, как она говорит, и просто не может быть иначе. А потом Ванда сделала такую вещь…даже не знаю, какими словами рассказать тебе об этом…
Макс отвернулся к окну и большие трогательные уши его порозовели.
– Однажды вечером она пришла в мою комнату вместе с Джонни, и мы оба были с нею, она так и уснула до утра – между нами… И после этого моё чувство к Джонни удивительным образом углубилось; мысль, что Ванда у нас одна, перестала причинять мне боль, я почувствовал свое родство с Джонни через нашу общую женщину, ведь она у нас всё равно что мать у двух братьев… В ту необыкновенную ночь это осознание пришло ко мне, и ревность перестала мучить меня совершенно.
Кора выпила, скривившись. Она знала, конечно, что на свете существуют страны, в которых господствуют самые разные дикие обычаи, вызывающие у любого цивилизованного человека как минимум вежливое изумление… Её сознание предпочло отринуть поступившую в него информацию – слишком уж чуждо было Коре то восприятие мира, которым делился с нею сидящий напротив Макс.
Она глянула в окно. В легких сумерках город казался тонким узором на опаловом медальоне – чёткие контуры потемневших зданий, мягкие пастельные переливы в постепенно гаснущем небе, витрины и стекла домов, отсвечивающие бледно-голубым…
Ей больше не хотелось слушать о том, как Ванда Анбрук организует свою жизнь с двумя мужчинами; Коре стало противно, она, морщась, глотала виски. Макс говорил:
– Я полюбил Джонни. Ему ведь тоже тяжело было примириться с моим появлением. Его отдали Ванде десятилетним мальчиком, у них такие законы, что муж растёт в доме жены, она очень его баловала, души в нем не чаяла, она обещала ему, что не возьмёт больше никого, и он всегда будет единственным… Ванда не стремилась следовать традициям, она мыслит прогрессивно и считает, что многомужество унижает достоинство мужчины… Она хотела стать примером для многих своих соотечественниц, прожив всю жизнь с одним мужем… Но потом Джонни заболел. Для Ванды это оказалось большим ударом, она и сейчас даже не до конца смирилась с тем, что он вскоре уйдет от нас… Я часто замечаю, как она на него смотрит, когда он не видит. Грустно и нежно… В такие моменты мне труднее всего удержаться от ревности… А Джонни мудрее меня. Он сам просил Ванду взять второго мужа, ему часто становится плохо, а в доме нужен хозяин… И его сыну нужен будет отец. Ради него Джонни готов поступиться гордостью и делить любовь Ванды со мной…
Помолчали.
– Мне нужно вернутся домой к десяти часам, отпустить няня, пожелать детям спокойной ночи…
– Да, конечно, извини, что я так бесцеремонно влезла в твою жизнь, – провозгласила Кора с гротескным пьяным самобичеванием, – мне не стоило приходить.
– Не говори так. Я рад был тебя увидеть.
Напоследок Кора ещё выпила, торопливо, прямо у стойки бара.
– Пройдёмся, – сказал Макс тихо и заботливо предложил ей руку, – мне кажется, тебе полезно будет немного освежиться…
На улицах начали зажигаться фонари. Сначала на той, по которой шли, потом на следующей, и дальше, по цепочке – будто бы маленькая незримая фея летела мимо фонарей и касалась их, одного за другим, тонкой волшебной палочкой. Бензинный дух дня постепенно рассеивался, и воздух наполнялся сладким ночным ароматом цветущей черёмухи.
Кора остановилась ни с того ни с сего посреди дороги и задрала голову.
– Смотри, какая она красивая.
Черёмуха стояла вся золотистая, светящаяся, цветы и листья казались прозрачными, стеклянными в мягком фонарном свете.
– А ты веришь, что любовь может длится пока ты живёшь, сколь угодно долго, и даже на расстоянии? – спросила Кора пьяным голосом.
– Любовь, нет, – ответил Макс, подумав, – то, что ты имеешь ввиду, это просто фантазии, мысли, воспоминания… Любовь – действие, она существует только в настоящем времени, здесь и сейчас.
Кора круто развернулась к нему.
– Но сейчас мне кажется, что я люблю тебя, Макс! – воскликнула она, сделала шаг вперёд, жадно прижала его к себе, стала говорить быстро, много и путано, дыша ему в лицо парами виски, о том, что на фронте постоянно думала о нём, как о единственном утешении, светлом лучике счастья, музе…
– Тебе завтра стыдно будет за свои слова, – сказал Макс спокойно и печально, – лучше тебе поспать, – он высвободился от неё быстро, с едва заметной брезгливостью, какую обычно испытывают трезвые к пьяным, – хочешь, я постелю у нас, в комнате для гостей?
Кора хмыкнула патетически-пьяно.
– Нет, – сказала она, сопроводив свой отказ решительным жестом, – я лучше пойду в гостиницу.
Макс пожал плечами.
– Доброй ночи, – сказал он и пошёл дальше по черемуховой аллее, не оглядываясь, в свой большой уютный дом, где ждали его дети.
Кора осталась стоять под деревом.