Если бы ей не пришлось выслушать историю, рассказанную Биллом Петерсоном по дороге к Дистингью, Соня посчитала бы дом семьи Доггерти совершенно очаровательным, со всей этой массой уголков, линий и закруглений, талантливым творением хорошего архитектора и искусных ремесленников, приложивших все силы для того, чтобы удовлетворить покупателя, не стесненного в средствах и способного позволить себе любую роскошь. Между тем теперь, когда на границе ее разума притаился, подобно хищной птице, кошмар рассказанного, это здание казалось на редкость зловещим, таинственным монолитом на фоне нежного горизонта Карибских островов, чуть ли не злобным зверем, притаившимся в ожидании жертвы у подножия тропических холмов. Она начала куда с большей серьезностью, чем раньше, размышлять над словами соседки по комнате и задумалась: не была ли та права, когда утверждала, что ехать в это место смертельно опасно...
– Вам здесь понравится, – заметил Петерсон.
Соня ничего не сказала в ответ.
– Это Господня страна, в самом прямом смысле этого слова, – продолжал он, все еще пытаясь поднять настроение пассажирки, – здесь не может произойти ничего дурного.
Ей хотелось верить, что так оно и есть на самом деле.
Глава 2
Генри Далтон, дворецкий семьи Доггерти, спустился к маленькой пристани им навстречу, толкая перед собой алюминиевую тележку для багажа. Ему было шестьдесят пять, но на вид можно было дать на десяток лет больше. Этот худощавый мужчина со снежно-белыми волосами, морщинистым лицом, жесткими черными глазами, выглядевшими чересчур молодыми под густыми седыми бровями, выгибавшимися дугой, казался заметно старше своих лет. Хотя его рост составлял приблизительно шесть футов, он казался ниже Сони даже при ее росте всего в пять футов и четыре дюйма – он весь согнулся, скрючился, как сушеная слива, словно пытаясь защититься от дальнейшего старения свернувшись клубком и позволив годам пролетать мимо.
Когда дворецкий заговорил, его голос оказался жестким и сухим, почти ворчливым.
– Генри Далтон, – сказал он.
Девушка представилась:
– Соня Картер, – и протянула старику руку.
Он посмотрел на нее так, будто видел змею, его лицо еще больше сморщилось. Казалось, глазам и рту его угрожала опасность совсем скрыться в складках кожи. Он принял протянутую ему руку, секунду подержал ее в своих длинных, костлявых пальцах и затем уронил точно так же, как мог бы уронить любопытную морскую раковину, поднятую и осмотренную, и после этого уже не представлявшую никакого интереса.
– Я пришел забрать ваш багаж, – сказал он.
Билл Петерсон за это время уже успел перенести сумки с борта "Леди Джейн" и теперь аккуратно складывал их на металлическую тележку; его коричневые от загара руки так и играли мускулами, пышные волосы то и дело спадали на лоб, закрывая глаза, – тогда он нетерпеливо откидывал их назад.
– Если вы готовы, то нам сюда, – сказал Генри, когда тележка была полностью загружена. Он повернулся, схватился за ручки тележки и повел молодых людей по направлению к поместью. На дворецком были черные брюки и белая рубашка с короткими рукавами, покрой которой позволял носить ее не заправляя. Хотя нежный бриз легонько перебирал волосы Сони, его одежда оставалась в полной неприкосновенности, как будто сама природа старалась сделать все, чтобы не помешать старику иметь достойный вид.
Соня и Петерсои отстали на несколько шагов, так чтобы дворецкий не слышал их разговора; тогда она сказала:
– Вы меня не предупредили насчет него!
Петерсон улыбнулся и покачал головой:
– Большую часть времени Генри – самый добрый и милый старый простофиля, какого вы когда-либо видели в своей жизни. Однако изредка он выглядит так, как будто вся его скрытая нетерпимость вдруг вышла наружу, и тогда у старика случается плохой день. Остальные в таких случаях стараются с ним не встречаться, до тех пор, пока все не пройдет; поэтому мы почти не замечаем, когда с ним такое случается. К сожалению, впервые за последние несколько недель у него выдался плохой день, и причем именно тогда, когда вы приехали.
Они добрались до ступеней парадного подъезда, и там Петерсону и Генри пришлось вместе взяться за тележку, чтобы втащить ее наверх; затем все вошли в прихожую дома Доггерти, открыв тяжелую дверь-ширму, затем вторую, еще более массивную, из красного дерева. Здесь было почти холодно благодаря работающему кондиционеру, воздух казался еще слаще после ложного облегчения, предоставленного путешественнице комнатой ожидания в порту Пуант-а-Питр.
– Как красиво! – воскликнула Соня, отбросив сдержанность.
Прихожая и вправду казалась предвестником еще большей красоты, ожидавшей вошедших внутрь дома. На стенах были панели из темного тикового дерева, почти черные, покрытые искусным орнаментом, на полу лежал алый ковер с жестким ворсом, который заставил ее почувствовать себя как будто в темной печи, где под ногами пылают уголья и, как это ни парадоксально, щеки овевает холодный ветерок. Подлинники картин, писанных маслом и принадлежащих к самым различным школам, со вкусом были развешаны по стенам маленькой комнатки; здесь были работы натуралистов и сюрреалистов, но, как ни странно, вместо того чтобы конфликтовать, они как бы дополняли друг друга и вместе создавали ощущение комфорта и гармонии. Потолок в прихожей и маленьком коридорчике, который вел из нее в другие комнаты, был очень высоким, выложенным панелями все того же черного тика, резко контрастировавшего с привычным образом дома в тропиках, но от этого не менее поражавшего воображение ощущением старины, намеренно созданным повсюду.
Генри снял багаж Сони с тележки и сложил его на плоскую подставку открытой лифтовой платформы, находившейся в самом низу лестницы, затем нажал на кнопку в стене, которую девушка уже заметила, приняв за электрический выключатель, и вещи плавно поехали вверх. Платформа скользила по вделанным в стену полозьям; это было сделано для того, чтобы избавить Генри от труда подниматься с тяжелыми сумками по лестнице на второй этаж.
Старик сказал:
– Чуть позже я отнесу их в вашу комнату. Полагаю, что прежде всего вам хотелось бы познакомиться с остальным персоналом.
– Конечно, – ответила Соня.
– В таком случае прошу сюда.
– Я тоже пойду, – шепнул ей Билл Петерсон.
– Буду признательна, – ответила она, благодарно улыбаясь. Девушка надеялась, что остальные служащие будут больше похожи на него, чем на старого Генри.
Миновав выстеленный красным ковром коридор, они прошли в заднюю часть дома и через поскрипывающую белую дверь вошли в кухню длиной в добрых двадцать пять футов, оборудованную всеми самыми новейшими устройствами и приспособлениями. Вещи, почти что не бывшие в употреблении, сверкали то белизной, то хромовыми покрытиями, горшки и сковородки сияли медью. В середине комнаты, за тяжелым встроенным столом с двумя раковинами, женщина приблизительно одного возраста с Генри натирала кусок швейцарского сыра в большую фарфоровую миску.
Она подняла голову от своей работы; лицо у кухарки оказалось круглое, с легким румянцем и темными глазами, полными жизни и молодого задора. Женщина положила сыр на полку и сказала:
– Кто же это к нам пришел?
– Соня Картер, – ответил Генри. – Женщина, которая будет присматривать за детьми. – Он поднял глаза на Соню и добавил: – Это Хельга, кухарка.
– Рада познакомиться, – сказала девушка.
– Я тоже, я тоже, – откликнулась Хельга. Она поднялась со своего стула, как будто была на церемонии официального знакомства, и Соня смогла разглядеть, что пухлым у нее было не только лицо, но и все тело. Судя по виду, Хельга была одной из тех кухарок, которые сами могут служить лучшей рекламой собственной кухни. Она казалась веселой и добродушной, хотя и слегка застенчивой. Девушка порадовалась, что хоть с кем-то в этом доме будет общаться проще, чем с мрачным, угрюмым стариком, встретившим их на пирсе. Она боялась, что и все остальные обитатели острова, конечно же за исключением Билла Петерсона, окажутся такими же, как он.