День прошел – глазом моргнуть не успели. До позднего вечера по лесам да лугам скакали, в Северомирск с хорошей добычей вернулись. А тут весь город, точно пчелиный рой, шумит, мать на себя не похожа, отец в гневе… Что скажешь! Наворотили дел. И ему, Ярославу, как старшему, как будущему северомирскому правителю ответ держать. Потому, не желая больше молчать, он выпрямился, не таясь, посмотрел в глаза князя.
- Прости, отец, что подвел тебя, - сказал глухо, но твердо. – Прости, матушка. Поверь: впредь того не повторится.
Рука отца, лежащая на столе, дернулась, сжимаясь в кулак, и Ярослав увидел, как княгиня незаметно положила свою ладонь на его подрагивающие пальцы.
- Простить? – снова загремел голос князя, и сидевшие тут же няньки заохали, схватившись за сердце, а младшая княжна Заряна теснее прижалась к матери и захныкала.
Услышав голос ребенка, князь смутился. Не в его обычае было давать волю гневу, а уж детям своим Всеволод прощал любые шалости.
Улучив момент и незаметно придвинувшись к Ярославу, Драгомир зашептал едва слышно: «Коли так пойдет дальше, тебе женатым быть, Мирославе – под замком, а мне на Северном море белорыбицу солить».
Напряженное лицо Ярослава дрогнуло, но стоял он по-прежнему прямо, приготовившись принять на себя весь гнев отца.
Только князь вдруг повернулся к дочери, сидевшей поодаль, и обратился к ней:
– Почему, Мирослава, брат за тебя прощения просит? Доколе проказы твои прикрывать будет?
Княжна Мирослава тут же вскочила со скамьи. Худенькая и рослая, в своем мужском охотничьем костюме она удивительно была похожа на нескладного глазастого мальчишку. Выдавала только длинная коса, перекинутая через плечо.
Исподлобья глядя на родителей, она старательно пыталась изобразить смирение, поэтому повторила слова старшего брата:
- Прости, отец, прости, матушка.
Князь тяжело вздохнул:
- Себя более всех я простить не могу, Мирослава. Сам виноват: сам позволил тебе с братьями разъезжать, сам из лука учил стрелять. И на старших надеялся напрасно.
Больше ничего не говоря, Всеволод подал знак всем приниматься за трапезу. Загремели посудой. Уставшие, измученные охотники уж было выдохнули, решив про себя, что буря миновала. Однако князь сощурил глаза и пытливо посмотрел на воспитателя сыновей Добрана, также сидевшего за столом и усердно работающего ложкой.
- Не понятно мне только, куда дядька ваш смотрел?
Пожилой, грузный воин едва не поперхнулся. Утерев пухлые губы и пригладив окладистую бороду, он пробасил растерянно:
-Да что я, княже? Я по охотам да по военным наукам, а няньки-мамки-то на что?
Те не были готовы к такому повороту и вытаращились на Добрана, изображая на лицах сильное возмущение:
- Как же это, батюшка? – негодовала одна, указывая на него князю. - Сам взял дитё на охоту, а мы виноваты!
- А мы-то за что же пострадали? – вторила другая жалобно. - В подвале почитай до вечера просидели. Кричать охрипли!
Всеволод слушал этот спор, устало склонив голову, и все больше понимал, что ничего не добьется. У каждого была своя правда, свое объяснение. Он снова повернулся к Мирославе, живо орудовавшей ложкой на дальнем конце стола:
- Почто же ты своих мамушек в подвале заперла?
Та опять насупилась.
- А почто они меня за вязаньем в горнице запирают?
Покачав головой, Всеволод усмехнулся. Проще день в каменоломнях отработать, чем своих же детей уму-разуму учить.
- Что же, не нравится тебе рукодельничать? – спросил он, уже догадываясь, какой ответ получит.
Княжна не успела ничего сказать: одна из нянек, желая успокоить князя и защитить от его гнева «неразумное дитя», опередила ее:
- Уж не гневись, батюшка. С мастерством ведь не родятся. Подрастет наша голубушка да поумнеет.
Она ошибалась: Всеволод вовсе уже не сердился. Разве только на себя за то, что в делах да заботах не увидел, как выросли дети и вот норовят уже вылететь из родного гнезда.
Но было еще кое-что, беспокоившее князя. Сила Черного Волка, которой он обладал, позволяла ему чувствовать своих людей. Он видел, что и дети, и Добран не рассказали всей правды. Что-то важное произошло на охоте, о чем они не хотят говорить. С трудом дождавшись окончания ужина, князь отправил нянек укладывать младшую дочь. Обрадовавшись, что их наконец отпустили, те суетливо повскакали с лавок, заторопились к выходу. Добран тоже, было, привстал, чтобы выйти из-за стола, но князь остановил его: