Ярослав присел, неловко осматриваясь. Он никогда не бывал в доме Стояна, тот почему-то всегда жил обособленно, гостей к себе не звал.
-Ждана, - гаркнул воевода на дочь, как изваяние стоящую у дверей, - чего застыла, как вкопанная? Неси нам всего, что есть. Самого лучшего неси! Не каждый день таких гостей угощаем.
Девушка послушно склонила голову и метнулась к дверям, при этом бросив на Ярослава такой странный тревожный взгляд, что он совсем растерялся, забыв о сидящем напротив Стояне.
Когда она вернулась, неся дымящийся котелок с тушеным мясом, в ее облике и взгляде царило прежнее спокойствие, которое так отличало Ждану ото всех других девушек.
Следом в гриднице появилась высокая худая женщина в темно-синем сарафане и черном платке. Жена Стояна.
- Смотри, мать, - обратился к ней воевода с гордостью, - какой провожатый для нашей дочери сыскался.
Женщина поклонилась низко, в пояс, и метнув на Ярослава острый, колючий взгляд, вытолкала Ждану из гридницы.
Она сама порезала хлеб, разлила в кубки вино, пододвинула ложки и выставила на стол ледяные, видимо, только из холодной, соленые грузди.
Ярослав невольно наблюдал за ней. Прежде он никогда не видел жену воеводы. Неведомо почему, но она напомнила ему старую ворону. Такая же худая и костлявая была ее рука, сарафан свободно висел на по-мужски широких плечах. Темный платок был так низко надвинут на глаза, что Ярославу казалось, будто женщина, не переставая, хмурится, глядя на него.
Когда она расставила на столе блюда с угощениями и вышла, Стоян, тяжело вздохнув, расслабленно откинулся спиной на стену.
- Четверых сыновей наших Мора забрала. Ни один до года не дожил. Видно, пресветлым богам так угодно было.
Ярославу было неловко и неуютно, словно он ненароком подсмотрел что-то не предназначенное для чужих глаз, хотелось поскорее убраться восвояси, но Стоян, у которого, видимо, настроение располагало к беседе, совсем не собирался его отпускать.
- Одна Ждана у нас. Всё ей достанется, - продолжал он рассуждать, с гордостью обводя руками помещение. - Замуж будет выходить, приданое справлю – любой княжне впору.
Ярослав согласно кивнул и отпил вино. В гриднице стояла духота. Горьковатый запах полыни и еще каких-то трав, которыми, казалось, было пропитано все вокруг, вызывал навязчивую пульсирующую боль в висках. Ярослав несколько раз порывался уйти, но его останавливали и уговорами заставляли задержаться. После бессонных ночей вино быстро ударило в голову и, наконец почувствовав облегчение, он расслабился.
Стоян оказался интересным собеседником, и захмелевший Ярослав с увлечением слушал о старых временах, о страшном бедствии, которое случилось в Северомирске еще до его рождения. Несколько раз в горницу, пряча глаза, входила Ждана. Молчаливая, она приносила угощение, не поднимая глаз, ставила на стол и тут же исчезала, едва поколебав пламя свечей.
Несколько раз входила ее мать. Ее тонкие губы ни разу не изобразили улыбку, глаза ни разу не взглянули прямо. И каждый раз, когда она входила, у Ярослава по спине бежал холодок, будто могильной стужей веяло от этой нестарой еще женщины. Он подумал даже, что никогда больше по своей воле не зайдет в этот дом.
Наконец обо всем было переговорено, все кушанья отведаны, можно было уходить, и Ярослав, покачиваясь, встал из-за стола.
Стоян уж было начал его провожать, как снова скрипнула дверь и Ярослав увидел Ждану и ее мать. На круглом серебряном блюде Ждана несла небольшую чарку, наполненную красным вином.
Стоян, что-то весело рассказывающий Ярославу, изменился в лице и неожиданно осекся, будто поперхнувшись. И женщина метнула на него такой убийственный взгляд, что Ярославу стало не по себе. Она подтолкнула Ждану ближе, и девушка, подойдя, протянула ему блюдо.
- Прими, князь, не побрезгуй, - прошелестел в тишине вкрадчивый голос.
Пить Ярославу не хотелось - было и без того жарко да муторно. Отчего-то появилось нехорошее предчувствие и вспомнились сказки бабки Шептуньи о зельях. Но он тут же посмеялся над собой: и с чего только такие мысли! Хозяйка сама, своими руками поднесла угощение, отказать значило нанести страшную обиду.
Взяв кубок, в котором плескалась темно-бордовая густая жидкость, Ярослав быстро поднес его к губам и опрокинул в себя. Вино словно огнем обожгло внутренности, оставляя во рту неприятное металлическое послевкусие. «Что за гадость подала мне эта ворона?» - промелькнула в голове Ярослава запоздалая мысль. Со звоном опустив кубок на блюдо, он взглянул в лицо Жданы и поразился ее мертвенной бледности.