Вдали за пасекой виднелась крыша длинного дощатого строения, то ли сарая, то ли амбара. Голос шел именно с той стороны. Повинуясь неведомому зову, Мирослава пошла по росистому лугу к этому строению. Ворота были приоткрыты и поскрипывали от ветерка ржавыми петлями. Мирослава взялась за ручку и заглянула внутрь.
Сначала она ничего не увидела кроме густого вязкого мрака. Но постепенно глаза девочки немного привыкли к темноте, и она смогла разглядеть в глубине сарая едва различимое движение. Голос в голове пел ей, манил, и, повинуясь ему, Мирослава шагнула внутрь. Пройдя всего несколько шагов, впереди себя она рассмотрела черного жеребенка, который стоял почти у противоположной наглухо заколоченной стены и смотрел на нее во все глаза. Он был совсем маленький, дня 2-3 от роду, но Мирослава поняла, что это его голос привел ее сюда.
Не задумываясь больше, она протянула руки вперед и шагнула внутрь. Жеребенок повернулся боком и вытянул морду. Мирослава смело пошла вперед, жмурясь от едкого запаха конского пота. Когда она была уже совсем рядом, ей вдруг показалось, что темнота вокруг ожила и зашевелилась. Княжна оглянулась и обомлела: повсюду были огромные черные кони. Одни лежали, другие стояли, повернув к ней головы, а некоторые уже шли прямо на нее, всхрапывая и недобро косясь.
Этих коней она знала. Такие были только у отца, братьев и лучших княжеских дружинников. Северомирские князья берегли своих коней и никогда не продавали их в чужие земли. Были вороные кони немного крупнее других, но гораздо выносливее. Благодаря густой черной шерсти они не боялись ни северных морозов, ни ветров. В бою были бесстрашны, в походе – выносливы. Но Мирославе не позволялось одной даже близко подходить к ним, потому как отличались они суровым нравом, были жестоки и не подчинялись никому, кроме хозяина.
Неудивительно, что, увидев вокруг себя черный табун, который она потревожила, княжна испугалась. До ворот далеко, и обратный путь закрыт широкими черными телами. Эти кони раздавят ее, втопчут в землю так, что и следа не останется.
Неожиданно кто-то словно тронул ее сзади, и, обернувшись, Мирослава поняла, что это жеребенок, подойдя совсем близко, прикоснулся своей влажной мордой к ее плечу. В голове, словно успокаивая, запел тихий тонкий голосок. Но девочка его не слушала. Кони подходили все ближе к ней, и кольцо продолжало сжиматься.
- Мирослава! - услышала она вдруг голос отца.
У выхода, у приоткрытых ворот, стояли люди. Кто-то, видимо, даже попытался войти, но тут же отпрянул, едва не угодив под копыта коня.
Табун забеспокоился еще больше. Одна молодая кобылица тонко заржала и, подняв хвост, метнулась в сторону. Крупный широкогрудый жеребец всхрапнул и, взбрыкнув, ударил стоящих рядом лошадей. Те зашевелились, встали на дыбы, и вот уже всё лошадиное море пришло в движение.
- Стой! – услышала Мирослава голос Медведя. – Затопчут! Стой!
Мирослава и без того стояла как вкопанная. Она понимала, что, если отец или Медведь попробуют пройти к ней, это еще больше потревожит лошадей, но и самой Мирославе идти к выходу было смертельно опасно. Перед ее глазами то и дело мелькали спины, шеи, хвосты. Голова кружилась, от пыли, поднятой лошадьми, слезились глаза и перехватывало дыхание.
Вдруг жеребенок, все время стоящий за ее спиной, ощутимо толкнул ее в спину. Мирославу невольно сделала шаг вперед. Перед ней, недовольно всхрапнув, встала было молодая кобыла. Жеребенок остановился и повернул голову в ее сторону. Кобыла прошла мимо, а Мирослава сделала еще один шаг.
Лошадиное море колебалось и иногда сильно толкало ее и жеребенка, едва не сбивая с ног, но все-таки расступалось. Когда Мирослава была совсем близко к воротам, князь метнулся и одним молниеносным движением выволок из сарая почти бесчувственную от страха девочку.
Из сторожки уезжали до полудня, чтоб к вечеру поспеть в Северомирск. Успокоившуюся наконец Мирославу князь усадил на телегу и одному из кметей приказал неотлучно быть при ней. За ворота провожать князя вышел хмурый Медведь. Они обменялись взглядами, понятными только им двоим, и пасечник любовно огладил княжеского коня.
- Что же Велияр? – уже садясь в седло, спросил Всеволод.- Или не хочет выйти проститься?
- Не серчай, княже, - отвечал Медведь, кланяясь, - видать испужался Вель, вот и сбежал с глаз.
- Чего же он боится? – не понял князь. – В том, что Мирослава к коням забрела, нет его вины.
- Да не об том он тужит, - вздохнул Медведь. Видимо, что-то не давало ему покоя. - Давно уж промеж нас спор идет, что негоже ему тута кнуты вить да собак бить. Хотел я просить тебя, чтоб взял его с собой в Северомирск. Коли при себе оставить не захочешь, так на промысел отправь к Северному морю. И то польза.
Князь покачал головой.
- А ты как же, Медведь? Один останешься?
- А чего мне, старому? Прежде веку не помрешь. А мальчишка - не смотри, что телом худой, зато умом горазд.
Всеволод задумался. Тут, на границе, Медведь и Велияр ему были нужнее, чем на Северном море, но старому другу в просьбе он отказать не мог.
- Ну вот что, Медведь, - сказал он, - не спеши отправить от себя Велияра. Глянулся Мирославе тот жеребенок, и он, вроде, ее принял. Знаешь ведь: кони эти сами себе седока выбирают. Пусть Велияр еще год с тобой поживет, а по весне привози парня в Северомирск и жеребенка этого приведи. Для Мирославы.
Лицо пасечника разгладилось.
- Спасибо, князь! – с чувством ответил он. – Поверь, не пожалеешь о том, что взял мальчишку. Кровь в нем сильная, хоть и не моя.
Он уже хотел отойти прочь, да вспомнив что-то крикнул Мирославе:
- Княжна! Как конька назовешь?
Не ожидая такого вопроса, совсем не думая, Мирослава выпалила то, что первым пришло на ум:
- Воронком!
- Воронком? – удивился князь. – Ну что ж. Давно-давно моего коня так звали. Добрый был конь.
Медведь поклонился князю в пояс, и отряд тронулся.