Я спрашивал у жены, как живёт без меня дочка после развода, и подчас натыкался на острые рифы ответов:
– Ты бы раньше об этом думал! Теперь нас задёргать решил?
После развода жена стала ещё грубее, ещё жёстче – как старческий ноготь; ей так легко удавалось отрезать лишнее, постороннее, оставляя отработанный материал в прошлом, что я окончательно стал для неё чужим. И это чувство отрезанного ломтя, лишнего, не могущего и не имеющего права влиять на её жизнь, а значит, и на жизнь нашей дочери, переломило, добило меня. Я понял, что стану для Ксюши одним из дяденек со стороны, пусть более любимым, уважаемым, но всё равно дяденькой, который не живёт вместе с ней, а жизнь её, как тропа через лес, пойдёт через озлобленную на меня мать.
Той ночью, разбуженный дагестанцами, я думал об этом до исступления, задыхаясь от ярости и отчаяния, подбираясь к окну, глотая ночной воздух, и тут же, будто за цепь дёрнули, втягивался обратно в конуру, не в силах видеть детские качели и карусель. Без Ксюшеньки.
На следующее утро я попросил у жены разрешения прийти к дочке. Она согласилась, неожиданно легко согласилась. И когда я покупал игрушки, мелькнула шальная мысль: а что, если попытаться исправить развод – и остаться? Ради Ксюши. На время это стало не целью, которой надо достичь, минуя любые препоны, но маленьким, юрким желанием, зудящим червячком, вгрызающимся, меж тем, в самую сердцевину.
Но когда, наигравшись, насмеявшись с Ксюшенькой, уложив её спать, я остался один на один с женой, то тут же с ней разругался. Она бросала мне мелкие упрёки и раньше, во время нашей с Ксюшей игры, но тогда я был слишком занят возвращением своего отцовства, а теперь она двинула в оголённое счастье, и меня тут же скрутило, заволокло от обиды. «Дура, какая же дура! – промчалось горящим составом в мозгу. – Слава богу, я больше не с ней!» И, оставшись без Ксюшеньки, я выскочил из теперь не своей квартиры, прочь от жены.
Взбешённый, чувствующий себя одиноким, как гора, я хотел забыться, хотел избавиться от мыслей о расставании с дочерью. Большую часть времени, будучи в браке, я спасался от его трудностей работой, переключался с одних проблем на другие, но сейчас, когда предельное раздражение не давало нормально мыслить, правильным было расслабиться иначе. Я взял телефон, чтобы дёрнуть знакомых девушек, однако, уже сделав вызов, отменил его – не хотел видеть тех, кто хоть как-то знал бы меня, не хотел разговоров о прошлом, в которых присутствовала бы даже малейшая общность связей. Хотелось принципиально иного, нового, как новой стала моя жизнь без постоянного присутствия Ксюшеньки.
Я вызвал такси и мотнул на площадь Ушакова, в стрип-клуб «Сердцеедки». По пути таксист завёз меня в магазинчик, который, несмотря на ночной запрет, приторговывал спиртным, и я взял бутылочку виски, капля за каплей отходя от ссоры с женой. Впереди маячили удовольствия.
Когда я был школьником и студентом, девушек, женщин приходилось не то чтобы завоёвывать, но прилагать к этому некоторые усилия. Кто-то говорил, что в этом был некий смысл, возможно, даже ключевой смысл – самец-охотник, – но мне казалось, что это лишь танцы в нижнем белье над пропастью, пристрелка друг к другу, а будет или не будет секс, решалось почти сразу, с первых взглядов, касаний, слов, а дальше начинался защитный этап, на котором важно было понять, чем грозит предстоящий сексуальный опыт. Когда я женился, любые попытки кого-либо завоевать, соблазнить остались в сумбурном прошлом и многое стало происходить само собой, между делом, и «та девушка», к которой раньше подходил на вечерней набережной или в ночном клубе, оказывалась попутчицей в полупустом купе или коллегой по работе. Измена происходила как бы на ходу – быстро, естественно, без мыслей о том, правильно это или нет, и двое бежали дальше, по своим делам, довольные или недовольные, думающие, если вообще думающие, о качественной, но не о морально-этической стороне вопроса.
Так продолжалось, пока мой вечно похлюпый, замученный женой приятель Смятин не попросил меня стать крёстным отцом его третьей дочери. И, несмотря на уверения, что всё это не формальность, конечно, но и не самое трудное дело на свете, крещение стало затратным по времени, нервам и силам процессом, потому что священник оказался из старорежимных, и первое, что он сделал, – заявил: ему (то есть мне), быть крёстным нельзя, ибо не верует. Я и правда был крещён, но храм посещал максимум два раза в год: на Пасху и Рождество. И, услышав вердикт, не слишком расстроился. Но Смятин настаивал, Смятин хотел, чтобы именно я был крёстным, – с его слов, он чувствовал во мне нечто непробиваемое, важное, но не сейчас, в будущем, – хотел, чтобы именно этот священник крестил дочку. Оттого мне пришлось выдержать пост и суровую исповедь, на которой я рассказал в том числе и об изменах.