Но когда мы запирали квартиру и дед на секунду припал к двери, зажав в руке кусок красноватого угля, свой талисман, прощаясь, я дал себе обещание вернуться сюда, в Донецк, чуть позднее. Вернуться ради всех Ксюш.
Сначала дед поселился в доме у родителей. На первом этаже, не разделённом, как два других, а представлявшем собой комнату-студию, где умещались и гостиная с диваном, шкафами и телевизором, и кухня. Потому, когда мама готовила еду, дед, если не сидел на улице, находился рядом, и это напрягало всех сразу, потому что он щедро раздавал советы, комментируя всё подряд: мама, готовая стерпеть многое, срывалась, когда ей, к примеру, начинали разъяснять, сколько томатной заправки класть в борщ. В свободное от комментариев время дед читал газеты и смотрел телевизор, жалуясь, что от этого у него болят глаза.
В конце мая, когда ВСУ совершили первый авиаудар, у деда до ста девяноста подскочило давление. Он, красный, едва живой, требовал вернуть его в Донецк – «биться с фашистами». Мы успокаивали его как могли, а через неделю, беззвучно пролежав на диване у выключенного телевизора – так тоскливо, что мама сама начала спрашивать у него советов, – он заявил, что жить в этом доме не может, так как всех обременяет. Это, конечно, было правдой, но родители признать её не могли, так же как не могли оставить деда одного с такими скачками давления.
Но дед всё равно стоял на переезде, и, как-то зайдя к родителям вместе с Ксюшенькой, я стал свидетелем его склочных обвинительных монологов, которыми он доводил и себя, и окружающих до исступления. И тогда отец, после недели скандалов, плюнув, сдался. Дед переехал в квартиру на улице Блюхера, рядом с небольшим, когда-то уютным, а сейчас сильно потрёпанным, загаженным сквериком, где он стал гулять по утрам.
Квартира эта, двухкомнатная, была отписана брату и досталась ему от покойных бабушки и дедушки по маминой линии. Он в ней и дня не жил, хотел сдавать, но воспротивилась мама, и она пустовала. Брата уведомили, что отныне там будет жить дед, и ему это жутко не понравилось, причём возмущения он скрывать не стал, чем до боли в сердце раздражил отца. Деду о дурной реакции внука говорить, конечно, ничего не стали, а, наоборот, сообщили, что Андрюша предложил жильё сам. Дед был очень доволен и лишний раз подчеркнул, что всегда надеялся на старшего внука, вновь подтверждая старую истину: очаровываются теми, кто далеко от нас.
Присматривать же за дедом довелось мне. Хоть мы и наняли скромную близорукую женщину, родом откуда-то из Беларуси, приходившую убираться и готовить по вторникам, средам и пятницам, но деду постоянно было что-то необходимо помимо этого. Кроме того, он попадал в истории: например, когда потерял ключи или когда разругался с соседями, и те чуть не спустили на него овчарку.
Жену отлучки мои раздражали. Она и так редко видела меня из-за работы, а теперь добавилось бремя деда. Да и сам я, несмотря на всю утомительность, воспринимал визиты к нему как ещё один повод убежать от семейной ругани; отношения наши окончательно скатились за ватерлинию нормы. И в чём-то, конечно, жена была права, но, с другой стороны, ведь она сама могла бы помочь деду: принести или передать еду, узнать, как дела, – но она дистанцировалась, жила сугубо своей жизнью, в которой не было места моим родственникам. Да, больше всего – остальное я, в общем-то, мог простить – меня раздражало, подчас до кипучих приступов ненависти, именно это её свойство – полное игнорирование людей, даже близких.
– Ольга, ну разве тебе мало хорошего сделали мои родители, а?
– Что-то не так, – она делала ударение на местоимениях, – с твоими родителями, Алексей?
– С ними-то всё хорошо! – злился я. – Только ты с ними общаешься чёрт-те как!
– Я не виновата, что твой отец – псих!
– Не смей так говорить про моего отца! Если бы не он, ты бы, наверное, так не жила!
– Опять подчёркиваешь, что я на твои живу? Я вообще-то ребёнка воспитываю!
Дед же, который сам не отличался теплотой к людям, жену раздражал особенно. Если от родителей она действительно получала многое, то от деда не видела ничего. А тут он клином вошёл в нашу жизнь. Жене, наверное, было всё равно, сколько времени я провожу с ним, но сам факт «ухода из семьи», так она это называла, её выбешивал. Я же не находил ничего лучшего, как апеллировать к близости этого человека, скатываясь меж тем в ненужные, раздражающие упрёки:
– Если у вас в семье не принято заботиться о близких, то у нас принято!