Помимо прочего, так я выправлял последствия деформации браком. Ведь, живя вместе, люди неизбежно начинают походить друг на друга, наследовать и привычки, и словечки, и даже болезни, душевные и телесные, обмениваясь ими, как микрофлорой при поцелуе, тем самым подчиняя, делая похожими на себя. Я не полнился христианской добродетелью, не относился к тем, кого можно ставить в пример, но на фоне жены, до каменного состояния равнодушной к людям, казался, наверное, милосердным. Ольга же походила на деревце из исландского мха, вроде тех, что продают на набережной с табличкой «полей меня». Сухое деревце, но сбрызни – и оно оживёт, начнёт испускать специфический запах. От того, что предназначалось сугубо ей, жена оживала, но сохла, если приходилось отдавать другим. Так она жила, не отличаясь от многих, но наблюдать за ней, дистанцировавшейся от человека, с моей психикой, оптикой, было невыносимо сложно.
Когда рядом с Центральным рынком два урки пристали к испуганной девушке: сначала догнали её, а после, дав пару тычков, потребовали деньги, – жена потащила меня прочь, шипя: «Не вмешивайся». Когда у моей знакомой диагностировали рак и она была вынуждена начать собирать деньги на лечение, мне пришлось спорить с женой – та не хотела давать нормальную сумму, так как у нас были финансово сложные времена. С тех пор я пробовал жертвовать деньги и другим, но всякий раз это приводило к ссорам. «Неси, неси всё из дома!» – верещала жена, не забывая и о Ксюшеньке, которую, по её словам, я обирал. Видя пьяного или бомжа, жена без тени сомнения проходила мимо. «Знаешь, мне, если честно, всё равно», – размеренно говорила она. И эта фраза ее на самом деле многое объясняла, подводила черту. Ольге действительно было плевать и на окружающих, и на родителей, и на своих, и, в общем-то, даже на Ксюшу. Со временем, чтобы не сойти с ума от бесконечных переживаний, мне отчасти пришлось зачерстветь самому.
Теперь же, в госпитале, я пробивал не только робость другого человека, но и торос собственного равнодушия. Во многом это происходило благодаря тому, что я научался слушать. Раньше, особенно когда жил у деда, любые его монологи вызывали раздражение – в госпитале же я начал понимать и принимать их как советы и наставления. Дед перестал быть вздорным, вредным стариком, оторванным от моего мира, принес в него новые смыслы, выстраданные, пережитые. Хотя, возможно, так, будто сточные воды, молодость уходила из меня, и, раздробленный браком, выскобленный разводом, я состарился рядом со стариками, поседел душевно, увял. Впрочем, нельзя родиться заново, не умерев.
– Что это за улыбка у тебя появилась? – бросила мне как-то моя коллега Лера, с которой мы часто готовили пляжные вечеринки, а ещё проводили время у неё дома. – Влюбился?
Я растерялся на миг, но всё же смог отшутиться:
– Давно уже. В тебя, кстати…
Но Лерин вопрос застрял во мне, и, проходя мимо зеркал или витрин, я украдкой бросал взгляд на своё лицо, пробовал отыскать ту улыбку. Пробовал и не находил.
Наверное, со стороны моё времяпровождение смотрелось чудно. Разведённый мужчина, чуть за тридцать, выходил из госпиталя на тихие прогулки со стариком, по узкой бетонной кромке бродил по берегу моря. Мы выбирались к воде по вечерам, потому что навалилась чудовищная жара – и днём я волочился едва-едва, покрытый кисловатой испариной, а на шее у меня появились аллергические пятна от цепочки, пыли и пота. Деду гулять со мной нравилось. Он смотрел на море и рассказывал о рыбалке. Озёрной дед насладился вдоволь, а вот морскую толком освоить не успел. Луфарь, барабуля, сарган, окунёк, ставридка – всё это он хотел успеть поймать, а вместе с тем поймать и себя, бодрого, не дряхлеющего. Мы гуляли сначала у воды, ища прохлады, беседуя о рыбе и кораблях, а после шли в госпитальный двор и там подолгу останавливались у пыльных, молящихся о дожде сосен.
Такой досуг стал мне привычен, он успокаивал и утешал, но вскоре доктор Ким поймал меня в больничном коридоре, тусклом, несмотря на солнечное безумие за окном, и сказал, что на днях будет деда выписывать. И в тот момент я подумал не о деде, но о Фомиче. Вернулся в палату непривычно рассеянный. Феликс Сергеевич встретил меня одним лишь движением глаз. Я подошёл к койке деда и нарочито громко сказал: «Ну что, выписывают скоро!» И в тот момент мне показалось, что Фомич вздрогнул, а после отвернулся к бело-голубой, выщербленной безденежьем и временем стенке. Он не отзывался, не говорил со мной в тот раз, и, выйдя из госпиталя, я потел и старался унять тревогу.