И вот после этого случая я ещё немного лесником поработал, а тут совсем страшные бои начались. Помню, нефтесиндикат у нас разбомбили, между тракторным заводом и «Красным Октябрём», к Волге выходил он покатом. Там громадные баки стояли. И вот эта нефть, всё горючее, потекло в Волгу, и Волга горела, река пламени. Так что после я пошёл добровольцем.
Старшина батальона жил рядом, и тот самый капитан СМЕРШа помог. Так бы не взяли, щегол ещё, а так пошёл Родину защищать.
И вот иногда думаю: как на войне выжил? Не знаю. Почти никого там ведь, в Сталинграде, в живых не осталось. А мне повезло. Может, конь меня тогда от смерти умчал? Ведь до сих пор живой; хочу умереть, а не могу.
– А дуб вы из Волго-Ахтубинской поймы сюда привезли? – догадался я.
– Да, ростки, – кивнул старик. – Пять штук посадил, но только один прижился…
После этого разговора я ушёл, предстояла серьёзная вечеринка, одно из главных событий клубного лета, но сосредоточиться на нём я не мог – всё время прокручивал историю деда. Вернулся я поздно ночью, стараясь не шуметь, открыл дверь, но, едва зайдя, сразу понял, что старик попал в беду, и так действительно было. Фомич повалился рядом с унитазом. Пол в коридоре и туалете был испачкан дерьмом. Старик и сам измазался в нём. Он хрипел и стонал, ничего не видя.
Я бросился поднимать его, но он вцепился в водопроводную трубу и не разжимал хватки; шок придавал ему сил. Я говорил на ухо, что всё хорошо, что надо довериться, но Фомич продолжал цепляться. Я тащил его за подмышки. От такого положения заломило поясницу, но бросить его я не мог, продолжал тянуть – наконец оторвал от трубы, поднял, вымазанного, дурно пахнувшего, с закатившимися глазами, перетащил в комнату, уложил на клеёнку. После, отмыв старика, чистя за ним пол, я думал, что Фомича совсем нельзя оставлять одного, что надо быть рядом с ним постоянно и пора наконец нанять сиделку – как бы старик ни противился, а противился он страшно, – сам я уже не справлялся, работа моя осыпалась, личная жизнь была забыта. Нет, не сдавался, конечно, научался многому, но физически сдал и потому искал резервы для того, чтобы помочь старику.
А потом заявился он. Тот, кто должен был возникнуть в этой истории раньше. Куда раньше. Но влетел он в неё только сейчас. Агрессивный чернявый мужик. С дёргающимся левым веком и разболтанными движениями. Нахрапистый и решительный. С раскалёнными угольками глаз и безграмотной речью человека, едва ли окончившего девятый класс. Он сидел на капоте серебристой «Лады», дымил тонкой сигаретой и явно страдал от нетерпения и жары, смахивая пятернёй струйки пота. Так выглядел сын Якова Фомича, Гриша, появившийся у него, судя по возрасту, достаточно поздно.
И если бы он явился закопчённым алкоголиком или конченым наркоманом, или просто затравленным неудачником, я бы постарался понять и принять его, говорить по-людски, искать компромисс, но передо мной стоял человек, всё решивший, определившийся, человек хваткий, привыкший ранить и бить, чтобы забрать ему причитавшееся, человек, наловчившийся доить и потрошить других, хоть и крылся в нём ещё неясный для меня излом, – и я приготовился к бою.
Он узнал меня сразу, выбросил сигарету в кусты, двинулся навстречу. В пустых глазницах скелета-доллара на его футболке теплоты было больше, чем во взгляде Гриши.
– К бате спешишь, да? – он сунул руки в карманы.
– А ты кто вообще?
Я старался взять такой же, как у него, грубый, развязный тон. Даже подумал, не ударить ли мне его сразу, без вступительных разговоров, зажав в кулаке связку ключей. Но желание это я отбросил и включил режим общения с такими вот нахальными молодчиками, периодически встречавшимися мне по работе и думавшими, что в лесу у них самые острые клыки и когти.
– Ты не лохмать, ладно? А то типа не понял. К моему бате. К Якову Фомичу.
Я вдруг подумал, что этому борзому мужику, вообразившему себя линкором, меньше всего подходит отчество Яковлевич. Впрочем, и сам отец ему не подходил.
– А тебе-то что?
– Я его сын, понял? – говоря, Гриша, как бы усиливая напор, всем телом подавался вперёд. Где-то замяукала кошка.
– Не сын ты ему.
– Чо ты сказал?
Я несколько раз мысленно повторил: «Григорий Яковлевич Ратников, Григорий Яковлевич Ратников». Человек с такой фамилией, именем, отчеством мог бы стать полковником или учёным, но он выбрал самый лёгкий путь – стал зарвавшимся мудаком.
– А то, что сыновья так не поступают.
– Ты мне мозги не темни, понял? Я в курсах насчёт твоих разводов.
– Каких разводов?
Он сверкнул угольками глаз.
– Таких разводов. Целочку из себя не строй.